Будто хламида, брошенная на песок усталым воином-победителем, лежала у моря Александрия — Великий Город. С востока на запад, от Ворот Солнца до Ворот Луны, тянулась главная магистраль, другие же улицы были параллельны ей или пересекали ее под прямым углом. Горячий воздух не застаивался между домами, морской бриз вытягивал его в направлении озера Мареотис, лежащего к юго-востоку от города, а потоки повозок, всадников и пеших горожан и приезжих, благодаря квадратной планировке и ширине улиц, не скапливались на перекрестках и не мешали друг другу — Великий Город дышал своей могучей грудью легко и свободно, вознося хвалу своим создателям: Александросу Мегас, чье тело уже несколько столетий покоилось в золотом саркофаге в мавзолее, в царском квартале, погруженное в мед и потому нетленное, и архитектору Дейнократису, чья могила, конечно же, не сохранилась,
потому что люди чтят царей и полководцев более, нежели строителей, наставников и врачевателей, хотя первые чаще всего губят их, а вторые, наоборот, даруют жизнь и облегчают ее. Но, так или иначе, Город жил, и его мощное сердце, Большой и Малый порты, защищенные от штормов искусственными дамбами, днем и ночью качали кровь — корабли с товарами, воинами и путешественниками, и каждый вечер загоралось в чернильной темноте александрийского неба бессонное око Фаросского маяка — пламя огромного костра на вершине неописуемой башни, отраженное и усиленное искусно отполированными металлическими зеркалами.
Но мозг Великого Города жил и пульсировал не в порту и не на острове Фарос, а в Мусейоне. К юго-западу от Малого порта, на территории квартала Брухейон, стоял Храм Муз и примыкающие к нему здания с портиками, тенистыми аллеями и садами для прогулок, неспешных бесед и размышлений. А у самой воды — так близко, что широкие ступени, ведущие от колоннады, скрывались под водой во время прилива — стояло огромное здание с гигантским куполом: Библиотека Мусейона. Дневной свет из отверстия в центре купола широкими полосами падал в просторный зал, и пылинки весело плясали в косых лучах. В зале располагались каменные скамьи и пюпитры — все, что нужно для чтения и письма, и стояли по кругу, нависая над читающими и пишущими, статуи девяти Муз, покровительниц искусств и наук, а в центре — фигура их повелителя, бога Аполлона. В боковых коридорах и в нижних ярусах, куда вели истертые за прошедшие столетия ступени, виднелись, скрываясь во мраке, бесчисленные ряды стоек со свитками и ниши с полками, заставленные скриниумами со сложными манускриптами — так хранились тысячи и тысячи книг и трактатов, собранные за века со всего просвещенного мира, написанные на разных языках, в том числе и на тех, что давно позабыты, потому что их носители умерли, убиты или просто рассеялись среди других, куда более удачливых народов. Но среди Хранителей Библиотеки обязательно находились хотя бы несколько состарившихся, облысевших и подслеповатых писцов, которые помнили эти языки и могли переписать трактат с ветшающего папируса на новый и снабдить его переводом и примечаниями на койне, lingua latina и даже египетском языках (последний изображался не буквами, а специальными значками-рисунками, и строки шли справа налево, как в иудейских текстах, или даже сверху вниз).
Но здесь, в Мусейоне, сегодня сохранялась лишь небольшая часть всех сокровищ. После страшного пожара, случившегося во времена каезара Юлиуса, спасенные свитки были перенесены в Храм Сераписа, возвышавшийся над городом на своей неприступной горе, про которую отец говорил Ясону, что она очень похожа на другую Храмовую Гору, что в далекой Иудее, в священном для евреев полисе Ерушалаиме. С годами в мягкой породе горы Храма Сераписа сотни рабов, рубя камень день и ночь, вырезали целые галереи пещер, и там, на нескольких уровнях, при искусно устроенной вентиляции (так, чтобы от сырого морского воздуха не заводилась черная болезнь на папирусах), вдали от губительного для старых манускриптов солнечного света, под охраной храмовых жрецов сберегалась главная ценность Мусейона и всей Александрии — Библиотека. Конечно, некоторая часть свитков хранилась, как и раньше, в самом Мусейоне, и старые залы для чтения остались на прежнем месте, но все чаще приходилось заказывать нужные трактаты из Хранилища, или же работать прямо там, в огромном Храме — "подниматься к Серапису".