Про Ясона можно было сказать, что он вырос в Библиотеке. Он помнил, как давным-давно Наставник привел их, еще совсем малышей, туда впервые, и какой огромной и страшной показалась ему статуя Аполлона, и как им было велено не шуметь, чтобы не мешать работать писцам-Хранителям и философам, сидевшим на скамьях и стоявшим у пюпитров, и как пахли старые папирусы — это был запах мудрости и знания, и теперь он будет сопровождать Ясона всегда, настраивая на учебу и помогая сосредоточиться. Он помнил, как трудно было учиться писать на койне — ведь строчки шли не в ту сторону, а в наказание за испорченный папирус Наставник больно бил учеников по пальцам. Сначала их учили писать под диктовку, и трудность была в том, чтобы услышать текст правильно — не каждый Наставник диктовал ясно и четко, были и такие, у которых по старости лет уже не хватало зубов, и некоторые звуки они произносили неразборчиво, а то и вовсе неверно. Затем их учили переписывать тексты — здесь нужно было уметь разобрать начертание букв, характерное для каждого писца, суметь восстановить стершиеся слоги или даже целые слова, угадывая их по общему смыслу трактата. Этому искусству их обучали писцы Библиотеки, ее Хранители. И наконец, настал день, когда каждому из них выдали по стандартному листу чистого, нового папируса (достаточно большого, чтобы одним оборотом свернуть его в самый настоящий свиток!) и дали задание — написать свой собственный текст, сочинение. Тему, конечно, задал Наставник: "Почему бог Серапис есть самый главный из всех богов Александрии?". Когда наставник вышел из аудиториума, мальчишки принялись шептаться, щедро делясь идеями относительно главного городского божества. Одни говорили, что все дело в корзинке с фруктами на голове у бога, другие считали, что раз статуя Сераписа голубого цвета — потому он и главный, ведь больше ни в одном храме города голубых статуй не водилось. Ясон же написал на своем папирусе следующее: Серапис есть самый главный бог, потому что именно в его Храме находится Библиотека, ведь только самый сильный бог сможет сохранить ее от сырости и пожаров… Наставнику очень понравился такой ответ, но первое сочинение запомнилось даже не этим, а тем волшебным чувством, которое появилось у Ясона, когда чистое поле папируса заполнилось его собственными словами, когда отрывочные и спутанные мысли обрели стройность параллельных строчек, украшенных хвостиками дельты, лямбды и кси. Этот текст был его и только его — не стихи Омироса, не драма Эврипидиса, не речь Маркуса Туллиуса Чичеро. Легкий страх перед чистым папирусом и почти физическое удовольствие от появляющегося из-под острого кончика каламоса текста — все это осталось с Ясоном навсегда.
Но главным, что захватило Ясона в учебе, оказалось чтение. Он читал все, что велели или просто рекомендовали наставники, все, что советовал рабби Герон, а иногда, возвращая свиток на отведенное ему место в Хранилище (вообще-то это была работа писцов-Хранителей, но если дежурил знакомый Хранитель, он позволял воспитанникам Мусейона возвращать свитки на место, поскольку сам же и обучал юношей мудреной системе учета и нумерации манускриптов в Библиотеке), Ясон просто брал с полки соседний манускрипт и читал его, если, конечно, он был написан на понятном языке. Так, однажды, он случайно наткнулся на большой трактат, занимавший несколько скриниумов, стоящих на отдельной, почетной полке — труд философа по имени Манефон, "История Египта". Уже одолев примерно половину труда (первую часть и еще половину второй, всего — три), Ясон вдруг понял, что читает о временах, бывших задолго до самой древней древности, которую он мог себе вообразить — а именно, историй праотцев Авраама, Ицхака и Йакова, первых евреев в мире. Честно говоря, изучая начальную книгу Торы (она так и называлась: "Берешит" — "В начале"), Ясон не особенно задумывался, а что, собственно говоря, происходило в мире ДО рождения Авраама и его встречи с Богом. История Адама и Хавы, их потомков, Ноаха и его потомков — все это представлялось Ясону цепью ошибок, наивными попытками юного человечества отыскать путь к истине, которая впервые открылась лишь пастуху из Ура Халдейского. И вот оказалось, что задолго до этого, и в точности в те времена, когда заключался нерушимый завет между евреями и Яава — в Египте, презренном Мицраиме, исход из которого праздновался вот уже столько поколений каждый месяц нисан, жили люди — земледельцы и мудрецы, рабы и свободные, цари и воины. Жили, молились своим богам, строили дворцы и роскошные усыпальницы фараонам, воевали и заключали мир, познавали секреты выращивания и приготовления пищи, законы движения небесных светил, пытались заглянуть в мир мертвых, тщательно снаряжая своих усопших в последний путь… Ясон решил посчитать, сколько же времени существовали египетские царства хотя бы к тому моменту, когда нечестивые братья бросили Йосэфа умирать в пустыне: воспользовался римской системой счета времени, где год делился на 12 месяцев, потом попытался применить метод, который предпочитал рабби Герон — считать по поколениям, и запутался окончательно, но в любом случае выходили сроки во много сотен лет. Среди довольно однообразных описаний жизни фараонов, воевавших с соседями, предававших друзей и женившихся на собственных дочерях, чтобы только удержать ускользающую сквозь пальцы, как песок пустыни, власть, ограненным алмазом вдруг сверкнул короткий и невнятный рассказ об Их-не-Яти — странном молодом правителе, построившем новый город и провозгласивший бога-солнце — единственным, и только ему поклонявшемся. Его жена — Наф-нафра-Яти — была прекраснейшей женщиной во всем царстве, а может быть, и за его пределами тоже. Ясон долго разглядывал ее портрет, начертанный смелыми линиями — Наф-нафра-Яти смотрела прямо в глаза держащему папирус в руках, с какой стороны ни кинь взгляд на свиток, а на ее губах играла загадочная полуулыбка. Вообще, весь манускрипт был снабжен великолепными рисунками — очевидно, Манефон был отличным художником, а может быть, ему помогал в оформлении какой-нибудь талантливый раб, которому за его труд даровали свободу. или, наоборот, ослепили или просто казнили, чтобы никогда уже он не смог создать ничего подобного. Манефон писал подробно о прекрасной Наф-нафра-Яти и ее дочерях, а про ее мужа-фараона рассказал лишь, что своими нововведениями он оскорбил всех египетских богов и понес за это заслуженную кару — имя "Их-не-Яти" было вычеркнуто из храмовых списков, и семнадцать роковых лет его правления были забыты следующими поколениями. Но Ясону запала в память фраза про "единственного бога" — получается, какой-то живший в глубокой древности египтянин, пусть даже и фараон, уже тогда понял, что Царь Мира — один? Но как, как он смог — не зная божественного языка иврит, не имея счастливой возможности изучать Тору?! А потом Ясон прочел уже что-то совершенно невероятное: про дикие племена, пришедшие из земли Кнаан и завоевавшие Египет, про жреца из Гелиополя Озарсифа, вождя прокаженных, который, будучи разгромлен вернувшимся фараоном и бежав из Египта, взял себе имя Мойсис. Это не могло быть простым совпадением, и