Ясон совсем растерялся. С одной стороны, тот факт, что Манефон вообще упоминал Учителя-Моше и связывал его с событиями, происходившими в древности в Земле Фараонов, говорил о том, что Пророк Моше — совершенно реальный человек, оставивший о себе память в таких разных книгах, одна древнее другой. С другой стороны, история, рассказанная Манефоном, совершенно не походила на правдивый рассказ Торы об Исходе из Мицраима. Как Моше мог быть жрецом в храме гоев, когда он всегда был сыном народа Израиля, причем — одним из лучших его сыновей? Ясон понял, что ему нужно задать кому-то все эти вопросы. Подумав, он решил, что лучше Наставника Филона ему вряд ли кто-то сможет на них ответить.
Наставник Филон в Мусейоне не жил и трапезный зал не посещал — человеком он был богатым, и его великолепной виллой мог любоваться всякий, кто сворачивал с улицы Канопик направо, в сторону агоры. Говорили, что за оградой виллы расположен прекрасный сад с двумя фонтанами, но, что удивительно — ни единой статуи не стояло вдоль аллей или у входа в дом, как это было заведено у людей подобного достатка и положения в обществе. Ну, это ясно, почему, многозначительно говорили те, кто замечал отсутствие статуй — господину Филону по его вере не положено… То, что Филон иудей, собственно говоря, секретом не являлось — он был значительным лицом в общине города, в праздник Суккот сидел в шалаше вместе с господином этнархом, а в Шаббат его часто видели в Малой синагоге, что поблизости от его дома. Но в Мусейоне об иудействе наставника Филона упоминать было как-то не принято. Филон был знатоком философии, рассказывал воспитанникам об учении Платона, которого почитал первейшим философом, и вообще любил рассуждать о роли божественного начала в этом мире. Он часто и с удовольствием участвовал в диспутах — необходимое занятие для ученых мужей! Щуплый и невысокий, с жидкой поседевшей бородой и редкими растрепавшимися волосами, смешно не выговаривающий букву "ро", на диспутах он преображался, даже, казалось, становился выше ростом — речь его была пламенна и увлекательна, цитатами из множества классических трудов и хлесткими аргументами он просто загонял противника в угол, и нередко тому не оставалось ничего иного, как признать поражение, пусть даже и с достоинством.