— Ну, на самом деле я не имел в виду, чтобы уж вот так, совсем.
— А получилось именно так, дорогой мой, — вздохнул Ефим, — Но дело даже не в этом. Беда в том, что ваш роман — он никому не будет в тему. Вот смотрите — для нас с вами, как для писателей, существует, грубо говоря, две культурно-социальные сферы, где мы можем существовать: печататься, находить своего читателя и прочее. Первая — еврейская, понятно почему. Сфера эта захватывает Израиль, все страны рассеяния, где эмигранты-евреи говорят, пишут и читают по-русски, и, конечно, часть российского пространства. Здесь как художник — вы абсолютно свободны. Правда, есть одно "но": если уж вы трогаете еврейскую тему как таковую, писать об этом нужно с придыханием, и никак иначе. Не трогайте ее вообще, нет проблем! Но если уж тронули — будьте любезны, восхититесь многотысячелетним наследием предков. А сфера вторая, конечно же, русская. Это пространство метрополии и русская эмиграция (не русскоязычная, а именно русская). Очень многообразная сфера, множество ниш — занимай любую. И ваш скепсис в адрес иудаизма там очень бы пришелся ко двору! Некоторые из наших, кого не очень привечают здесь, иногда печатаются в самых что ни на есть черносотенных московских изданиях — но это крайность, разумеется. Но вы же, дорогой мой, даже их священную корову пнуть умудрились, да еще как! Думаете, вам это простят? Нет, и не рассчитывайте!
Ефим помолчал, побарабанил пальцами по папке.
— А знаете — жаль. Пишете вы неплохо. Вот только — не в тему, ах, как не в тему, Борис! Ну хочется вам в жанре исторического романа себя попробовать — ну напишите про. ну я не знаю. Холокост, например — я уверен, и ваша семья тоже пострадала в свое время?
— Еще бы.
— Ну вот! Вам и карты в руки! В каком-то смысле — личный опыт, и тема — беспроигрышная, а тема порой и текст вытягивает…
— Ну хорошо, напишу я, допустим, про Холокост. И что потом? — спросил я.
— Ну как что. Напечатаем вас — отрывок в альманахе, может, даже в пятничном приложении к газете. издадите книжку — за свой счет, разумеется, для начала. сделаете себе хоть какое, но имя. Да вот, к примеру. — Ефим как-то тяжело встал и, покачиваясь, подошел к потрепанному книжному шкафу. Видно было, что мэтр слегка перебрал. Я тоже поднялся и подошел к нему.
— Вот тут у меня собралась за последние годы. хм. библиотека, скажем так. Многие участвовали в работе студии, другие — просто дарили экземпляры. В каком-то смысле — история русскоязычной литературы в Израиле!
Он открыл запыленные стеклянные дверцы, принялся перебирать корешки, нежно прикасаясь к ним, иногда вытягивая из плотного ряда тоненькую книжку в мягкой обложке. Вдруг он обернулся ко мне — в его глазах стояли слезы.
— Они все умерли, Боря. Все. Вот Арик — ах, какой это был журналист, какое едкое перо. а рассказы, какие рассказы он писал! А вот Миша — поэт, гений, не от мира сего человек. Раечка, тоже поэтесса — ее поэму тогда "Новый Мир" напечатал, а потом она умерла. Они все заболели — от жары, от тяжелой отупляющей работы, от курева, от водки. Одинокие, никому не нужные. Они тратили свои последние шекели, чтобы издать хоть какие-то книжки, и получались вот эти вот блокнотики дешевенькие. их же ни один магазин не берет на реализацию. А вот Лева — целый роман написал, называется — "Отпусти, Палестина", про свою армейскую службу в Ливане. Левы тоже уже нет. а роман его — вот он, здесь. Три книжки. Остальное неизвестно где: кому он дарил — выбрасывают сейчас при переездах. Зачем все это, Боря? Зачем они жили, зачем писали?
Он шмыгнул носом, поморгал, глядя вверх, чтобы высохли глаза.
— Скоро нас выгонят отсюда, — сказал он глухо, — Они уже приходили на той неделе, присматривались к помещению. Здесь будет "Бейт Хабад". Благообразные такие, с бородами, все Писание цитируют. Мне некуда взять эти книги, и они их выкинут. Арика, Мишу, Леву — всех, всех на помойку. У них свои книги — правильные, на правильном языке, на правильную тему. — вдруг он схватил меня за рукав, — Боря, послушайте меня, я знаю, что говорю — бегите отсюда, бегите из этого болота! Не тратьте время и деньги, идите на какие-нибудь курсы, учитесь, ищите работу, забудьте про этот свой чертов роман! Никому это не нужно, понимаете? Вообще никому!..
Ефим покачнулся, и я помог сесть на стул. Он явно стыдился своего откровения.
— Что-то я не в форме сегодня, — попытался он улыбнуться, — Не в форме и не в содержании… Плесните мне минеральной, пожалуйста, да и пойдем — поздно уже, закрывать пора.
Как ни удивительно, домой я возвращался как на крыльях. Ведь больше всего я боялся, что скажет мне Ефим: роман ваш — бездарная писанина, нечего тут критиковать, и вообще говорить не о чем. Но этого не произошло, наоборот! Пессимизма мэтра относительно судьбы своего текста я не разделял. При всем уважении, бормотал я сам себе, шагая по темным улицам, я вам не Арик и не Миша, я сам по себе! И издаваться за свой счет на оберточной бумаге я не стану. Знакомства в Москве кое-какие у меня остались, есть кому написать, с кем посоветоваться — все еще будет, хо-хо-хо!