Глядя на читающего Ясона, Андреас довольно улыбался и потирал узкие ладони в несмываемых чернильных пятнах:
— Харон уже ждет меня в своей ладье, и когда он дождется — очень скоро все забудут старого Андреаса, который всю жизнь простоял у пюпитра в этих залах и даже не женился и не завел детей… Но я останусь внутри этих свитков — тут слово, там фраза, а вот здесь, глядишь — и целый рассказ! И знаешь — я думаю, мне будет хорошо здесь, на полках, под чуткими руками новых Хранителей.
— Наставник Андреас, но разве можно изменять и дополнять чужой текст? Разве это не. воровство?!
Андреас устало потер переносицу.
— Боги доверили тебе этот текст — значит, он твой. Если ты сохранил его, спас от гибельного воздействия времени — он твой. И ты вправе оставить в нем частичку себя. Вор уносит драгоценности — ты же, напротив, отдаешь то, что дороже всякого золота. Это — богатство, но не на земле, где моль и ржа истребляют, а воры подкапывают и крадут. Ты делишься своим сокровищем, и где будет оно — там будет и твое сердце. Если тебе повезет и твой текст окажется хорош, его дополнят другие, те, кто придет после тебя. Быть может, со временем даже само имя твое забудут, но пусть тебя это не печалит. Слава земная — что дым от костра, подул ветер времени — и нет ее. Не заботься о ней, заботься о своем тексте, ибо манускрипты не горят.
— А рабби Герон рассказывал мне о пожаре во времена каезара Юлиуса. — сказал Ясон.
Андреас улыбнулся:
— Папирус или пергамент могут сгореть, но идея, в них вложенная — никогда. Она может пропасть на время, но потом обязательно вернется.
Я не забуду тебя, Андреас, думал Ясон, глядя на чистый лист. Если бы у меня только получилось, как у тебя. если бы получилось. Однажды, в далекой стране. Стоп. А что, если. Иудея, наши дни. В Ерушалаим накануне Песаха поднимается рабби, немолодой уже человек, ему… ну, допустим, 33 года. С ним — с десяток учеников. Он проповедует о скором наступлении Царствия Божия, но, чтобы это произошло, нужна не война продолжительностью в сорок лет, а. любовь. любовь всех ко всем. "… и возлюби ближнего как самого себя", — цитировал рабби Менахем Закон Моше и разъяснял: "Ближний — кто это? Это не всякий, кто рядом с тобой, о нет! Ближний — это твой брат в Единстве, еврей, чтящий Закон и следующий пути, ревнующий Торы!". А я говорю вам — нет среди вас ни эллина, ни иудея, ни раба, ни свободного, но все вы творения Всевышнего, равные пред ним — каламос Ясона торопливо заполнял строчками обратную сторону старого папируса, и слева на полях появлялись значки-коды: прямая речь, описание, план сюжета, персонажи. Рабби. как его имя? Неважно, просто рабби, так к нему обращаются все. Он мало говорит о Машиахе, потому что. потому что он и есть Машиах! Он из Дома Давидова, и он — тот самый, Избранник. Но он не является в сонме войск небесных, нет — он простой бедный проповедник. Он чем-то похож на Зрубавеля: он аскет, но в нем нет той пугающей жесткости и ярости. Он знает Тору, как наставник Филон, и он добр и мудр, как рабби Герон. Он родился в. Ясон задумался — из городов Земли Израиля он знал разве что Ерушалаим, и. ну, пускай будет Нацерет. Его родители. и Ясон не без удовольствия записал — Мирьям и Йосэф из дома Давидова, плотник. Родителям будет приятно, подумал он. Теперь вот что: чем рабби может привлечь людей к своим проповедям? Что он должен сделать, чтобы прислушались именно к нему? Ясон невидящим взглядом смотрел на статую Аполлона, частично выступающую из-за колонны. Аполлон стоял к Ясону в профиль, молчал и подсказывать не спешил. Чего люди боятся больше всего? Болезней и смерти. К кому они потянутся, за кем пойдут в первую очередь? За тем, кто избавит их от этого. И не только обещаниями Царствия Божьего в будущем, пусть и недалеком — а сейчас, сегодня. Исцелить страждущего, оживить усопшего. Вот чудеса, которые должен сотворить Машиах в первую очередь! И тут Ясон вспомнил рассказы Шимона и Мати про жрецов египетских.