… тогда говорит расслабленному: встань, возьми постель твою, и иди в дом твой. И он встал, взял постель свою и пошел в дом свой.
… и вот, там был человек, имеющий сухую руку. тогда говорит человеку тому: протяни руку твою. И он протянул, и стала она здорова, как другая.
…и вот, женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечением, подойдя сзади, прикоснулась к краю одежды его.
..тогда он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. И открылись глаза их.
..и, войдя, говорит им: что смущаетесь и плачете? девица не умерла, но спит. И смеялись над ним. Но он, выслав всех, берет с собою отца и мать девицы и бывших с ним и входит туда, где девица лежала. И, взяв девицу за руку, говорит ей: "талита куми", что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить.
Ясон отложил в сторону исписанный лист чернового папируса и взял следующий.
Теперь его ученики — как их зовут?.. А что — имена друзей из квартала Дельта вполне подойдут… Братья Андреас и Шимон Бар-Йона; Маттитьяу Леви, их лучший друг и сосед; и еще один Шимон. как же его прозвище. забыл, неважно. да, и приятель его Тома; Йаков Бен-Заведи и брат его Йоханнан; еще один Йаков и брат его Юда бен-
Йаков, по прозвищу Фаддей. А еще Филипп с соседней улицы, который рассказывал,
что его прадед жил в Галилее в деревушке Бейт-Цайда. так и назову его — Филипп из Бейт-Цайда. Ну и Бар-Толмай, конечно, куда без него. Одиннадцать учеников —
вполне достаточно.
Теперь вот что: простые люди в Иудее живут тяжело, чаще всего они просто голодны. Как рабби может привлечь их внимание? Накормить! И это — следующее чудо!
..сколько у вас хлебов? Они же сказали: семь, и немного рыбок. Тогда велел народу возлечь на землю. И, взяв семь хлебов и рыбы, воздал благодарение, преломил и дал ученикам своим, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных, а евших было четыре тысячи человек, кроме женщин и детей.
А еще мужчины любят пить вино — и в Галилее, и в Иудее, да и по всему свету, наверное. Однажды рабби Герон показывал Ясону удивительный механизм — амфору, которая превращает воду в вино. Эту машину Герон сделал для Храма Сераписа.
Внутри амфора была разделена на два сосуда, один заполнен вином, другой — водой. Внизу был кран, к которому страждущий подносил кубок. Жрец, наклоняя амфору, незаметно зажимал пальцем одно из отверстий на ручке и, таким образом, регулировал, какая жидкость потечет из крана: вода или вино. При достаточно ловком обращении с амфорой создавалось полное впечатление, будто после произнесения заклинаний чистая вода обратилась в рубиновый хмельной напиток. Рабби Герон рассказывал, что эту амфору он сконструировал много лет назад — вполне возможно, что кто-то из купцов уже доставил ее копию и в Галилею…
…говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их до верха. И говорит им: теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли. Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином…
С этого дня жизнь Ясона изменилась. Трактат завладел им целиком. Ясону и раньше приходилось сочинять тексты по разным учебным предметам — выступления по риторике, например, и ему был знаком этот азарт охотника, когда ты пробираешься по тропинкам чужих строк в поисках огонька, который приведет тебя к твоей и только твоей мысли, и уже от нее побегут строчки твоего собственного текста. Но этот трактат был непохож на приготовление урока, пусть даже самого интересного. Ясон будто сидел на теплой каменной скамье театрона и смотрел на бесконечное представление, которое разворачивалось даже не на орхестре, где место актерам и хору, а прямо вокруг него, Ясона: по пыльным улицам рыбацких деревушек, разбросанных вдоль берега Генисаретского озера, во влажной духоте, которая не покидала эту долину в летние месяцы ни днем, ни ночью, бродил человек в сандалиях и бедном плаще, окруженный такими же бедно одетыми спутниками, чье имущество умещалось в заплечном мешке, и не было с ними ни коня, ни даже вислоухого ослика, который помог бы им нести поклажу. Они шли и шли, и рабби разговаривал с каждым, кого встречал по пути: с рыбаками, разбирающими сети; с мытарем, путешествующим по казенной надобности под охраной двух хмурых легионеров, не знающих арамейского и потому не понимающих, что этим оборванцам нужно от господина чиновника; с книжником из местной синагоги, который смотрел на рабби недоверчиво из — под косматых бровей и все выспрашивал, какого колена он будет, да откуда его родители. Все свободное время Ясон проводил в Библиотеке, где знакомые Хранители выделили ему уголок на полке в одной из дальних ниш, пока еще полупустой, и там уже скопился целый скриниум черновых папирусов, полностью исписанных Ясоном с обратной, чистой стороны. Но и на занятиях в Мусейоне, и в мастерской Йосэфа среди запаха стружки и клея, и на вечерних тайных встречах Единства, под суровыми взглядами братьев, Ясон продолжал слышать голос галилейского рабби, его учеников и его собеседников, и старался запомнить услышанное, а если была возможность — то даже и записать: стилусом на вощеной дощечке, чернилами на обрывке папируса, который он всегда носил с собой (но это удавалось только в Мусейоне, конечно — Ясон пробовал было писать дома, за обеденным столом, но писать сидя было чудовищно неудобно, а пюпитра в доме Йосэфа, конечно же, не было). Сюжет появлялся сам по себе — Ясону порой казалось, что это не он, а сам галилейский рабби плетет нить событий: вот он пришел в Кану, а вот переплыл на лодке Генисаретское озеро в ночной шторм, а вот уже идет с учениками в далекий Ерушалаим, где с ним должно произойти что-то важное и в то же время очень нехорошее… А однажды Ясону приснился старый Андреас.