И Андреас растворился в ночной тьме, но вслед за ним Ясону приснился Зрубавель. Он стоял, грозно нависая над Ясоном, и под его плащом топорщился меч.
— Ты мне с самого начала не понравился, — прошипел он сквозь зубы, — Йосэф-Пантера совершил страшную ошибку, отдав тебя гоям на воспитание, и вот, ты вырос Сыном Тьмы. Как ты посмел своими необрезанными устами говорить о Машиахе?
— Я просто. сочинил рассказ. — пробормотал Ясон.
— Ты прикоснулся к Закону, — прорычал Зрубавель, — А каждый, кто имеет такое намерение, бывает поражен Богом и отступает от своих замыслов. Если бы мне было не плевать на тебя — я посоветовал бы тебе отступить сейчас, пока не поздно. Но мне плевать! — и Зрубавель злобно плюнул на пол и растаял в неверном утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели между досками входной двери. Солнце едва взошло, и петух на соседском дворе только-только пробовал голос. Ясон перевернулся на живот и спрятал в ладони лицо, покрытое мелким холодным потом. Несмотря на все страхи, ответил он исчезнувшему призраку, я не могу поступиться замыслом. Не могу.
Вечером того же дня, на собрании Единства, Ясон особенно робел Зрубавеля, будто бы тот действительно знал, что он говорил во сне Ясона. Но Зрубавель был в хорошем настроении и во время трапезы пустился в воспоминания о делах прошлого в Галилее.
— Мы храбро сражались тогда, и во главе наших отрядов стояли Йаков и Шимон, сыновья Юды Галилейского, да будет благословенна его память! Когда мы пришли в Нацерет и выбили оттуда киттим, мы объявили на площади, что все обгречившиеся должны до исхода ближайшего Шаббата совершить обрезание, иначе их постигнет кара Божья. Как только на небе загорелась третья звезда, мы стали хватать каждого, кто был рожден евреем, но выглядел как гой — я-то таких за десять стадий чую, по запаху! Мы проверяли их, и кто был не обрезан — обрезали тут же. по самую шею!
За столом раздался громкий хохот и одобрительные возгласы, а Зрубавель продолжал:
— На следующее же утро у дома рава Маттафии, знатока Торы и ревнителя Закона, стояла очередь из желающих заключить союз с Господом нашим! Да, это были славные времена.
На лице Ясона отразился ужас, и Зрубавель, заметив это, обратился к нему:
— Что, Еошуа, сын Йосэфа-Пантеры, тебе страшно? Ничего, это нормально: храбр не тот, кому не страшно, ибо бесстрашны лишь безумные. Храбр тот, кто умеет победить свой страх! Твой отец победил, победишь и ты! Но для этого ты должен понимать, для чего мы делаем эту грязную работу.
Зрубавель приблизился к нему, пахнув луком и чесноком:
— Слушай меня, юноша, и запоминай. Мы — народ, избранный Всевышним, и наш долг — служить ему, соблюдая Закон. Много опасностей подстерегает нас в этом мире, но самая страшная — это перестать быть самими собой, перестать быть евреями, стать такими, как те, среди кого мы живем — греками, римлянами, всякими другими-прочими… Может статься, что те, кто избрал лучшую долю и обгречился, останутся живы: обретут достаток, расселятся по большой империи, их дети родят своих детей, те — своих. Но их души будут мертвы, и не будет им удела в будущем мире, Всевышний отвергнет их! Так вот, мы должны спасти их — не жизни, но души! Убивая обгречившегося, необрезанного, ты спасаешь его душу для жизни вечной! А может случиться так, что еще раньше, чем явится Машиах с воинством небесным, придет другая сила, что сильнее нас, и мы все падем, и очаги наши будут разорены, и свитки Торы поруганы и сожжены — может быть! Но если нам суждено умереть — мы умрем евреями. Лучше умереть евреем, чем жить гоем, верно? — и он хлопнул Ясона по спине так, что у того загудело в голове, а сидящие за столом вновь взорвались криками, повторяя слова своего вождя — умереть евреем! Умереть евреем!
И Ясон увидел, что его отец, его всегда такой спокойный и добрый отец, сильный и умный человек, который всегда был для Ясона примером во всем — он тоже кричит, исказив лицо — Умереть евреем! — и в глазах его сияет огонь безумия, как и у Зрубавеля, как и у всех, сидящих за столом.
Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: "рака", подлежит синедриону; а кто скажет: "безумный", подлежит геенне огненной.
(после значка "цитата"): Не делай другу своему того, что ненавистно тебе самому — в этом вся Тора.
Да, герой истории Ясона был Машиах, но это не был Машиах Зрубавеля, Йосэфа, рабби Менахема и еще многих и многих. От рабби Герона Ясон знал, что законы мира неизменны, и никто не может повернуть их вспять, и он не просто знал это со слов учителя — он сам проводил опыты и вычисления, и мир представал перед ним сложной системой, наподобие механического театрона, но не было в нем места героям и чудесам. И если Ясон, как хозяин текста, мог позволить галилейскому рабби небольшие трюки с лепешками или вином — в конце концов, этот рабби был всего лишь его, Ясона, персонажем, — то во главе небесных воинств тот никак не мог встать, ибо никаких воинств не было. И если и существовала хоть какая-то возможность изменить мир и людей, то сделать это можно было лишь увещеванием и верой в лучшее. Принести ближним своим слово, оставить его на кусочке папируса в надежде, что кто-то сохранит и передаст дальше… А в память об Андреасе и дополненной им истории Ясон написал: