…сказал им: по неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: "перейди отсюда туда", и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас.
В один из дней, уже завершая трактат, Ясон вдруг почувствовал прохладу, дувшую по ногам, и заметил, как мало света падает из-под купола библиотеки на его пюпитр. Зима, подумал Ясон, вот уже и до сдачи работы осталось совсем немного времени — как раз хватит, чтобы аккуратно переписать начисто. Он закончил лист и принялся раскладывать черновики по порядку, чтобы завтра начать писать на новом папирусе. Ему было жаль расставаться со своими героями, он свыкся с ними, будто с товарищами по детским играм. Жизнь в придуманных им Галилее и Иудее отвлекала его от того, что происходило дома, от той мрачной тучи, которая повисла между его когда-то веселыми родителями. Вдобавок ко всему, до Ясона долетали шепотки с улицы — тихие разговоры, в которых имя его матери упоминалось рядом с именем торговца пряностями Юды Тамара… Ясон боялся переспрашивать и не хотел верить, и все дальше уходил в свой собственный мир, но и в нем события приняли грозный характер и все кончилось катастрофой: галилейского рабби распяли. Трактат заканчивался, и последнее, что Ясон мог сделать — это дать предателю, отправившему учителя на растерзание, имя другого предателя — Юда. О матери он не мог думать плохо — значит, что бы там ни было, виноват в этом был он, Юда Тамар.
Итак, Юда Иш-Сикариос, последний, двенадцатый из учеников: носитель кинжала, член Единства, ревнитель Торы — только такой человек мог ненавидеть проповедь безусловной любви столь яростно, что не остановился бы ни перед чем, даже перед предательством. Впрочем, Ясон понимал, что, окажись на месте выдуманного им Юды любой из братьев, он бы просто зарезал рабби за одно лишь осквернение Шаббата и уж точно не стал бы пользоваться помощью презренных киттим. Но Ясону не хотелось показывать, что он знает об обычаях Единства слишком много — это могло привести к тому, что на свет выплывет совершенное его отцом в Гелиополе. И поэтому Юда Иш-Сикариос просто предал своего учителя за жалкие тридцать тирских статеров.
Разложив по порядку черновики, Ясон задумался над последним листком, где еще оставалось место. Обмакнув каламос в чернила, он принялся медленно, справа налево, выводить угловатые еврейские буквы, которые давались ему труднее, чем начертание привычных греческих: "Сей текст написал своею рукой Еошуа бен-Й." Ясон вывел первую букву имени своего отца — "йуд", когда в зале раздался мелодичный звон колокольчика дежурного Хранителя, объявляющий об окончании дня в Библиотеке: полагалось немедленно вернуть манускрипты в Хранилище и покинуть зал. Ясон вздохнул, подул на свежие строчки, чтобы они быстрее высохли, и осторожно свернул черновики — работа почти закончена. Но что ждет его, Ясона, там, за последним исписанным листом?..
Государство Израиль, наши дни
Итак, роман был написан, теперь следовало позаботиться о главном — о выходе в свет, к читателю.
Для начала я отослал синопсис и небольшой отрывок в несколько издательств, где, по моим расчетам, меня еще должны были помнить. Через несколько месяцев безрезультатного ожидания стало понятно, что с самотеком борются по-прежнему самым эффективным способом — моментально в мусорную корзину. Только работавший в издательском бизнесе может себе представить, сколько безграмотной, неумной, совершенно нечитабельной графоманщины желает напечататься! Особенно теперь, когда у многих появились компьютеры, и любая ахинея, будучи набранной в текстовом редакторе, приобретает в глазах автора вид солидный и публикабельный. Но я и подумать не мог, что когда-нибудь окажусь по другую сторону баррикады.