— Мой veredictum. — Филон задумчиво глядел в огонь, — Как Наставник и философ, я готов оценить данный трактат весьма высоко — действительно, я не нашел в нем ни единой ошибки. Как старому александрийскому иудею, мне было неприятно читать сей труд. Но сложность в другом: если я отдам свой голос "за" — коллегия Наставников скажет, что я пытаюсь продвинуть соплеменника на теплое местечко. Да-да, Геро, именно так и будет, поверь мне. А если я выскажусь против — слухи об этом дойдут до господина этнарха, и тогда вся Дельта будет коситься на меня.
— Что же ты выберешь? — спросил Герон, — Возможно, в твоих руках сама судьба юноши. Место Хранителя — это гарантированное будущее, а он действительно хорош, Фило, он может стать одним из тех, кто приумножит славу Мусейона.
— У меня впереди целая ночь, — медленно сказал Филон, — И я приму верное решение.
В очаге, потрескивая, догорали поленья, отдавая последнее тепло. Два старых философа молча смотрели на красные угли, думая каждый о своем, и их трудные мысли, подобно дыму, покидали комнату и медленно и без остатка растворялись в мировой тьме.
Римская Империя, Египет, город Александрия
Год 65 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю), месяц декабрь Год DCCCXVIII (818 a.u.c.) (от основания Рима, согласно римскому календарю), месяц декабрь
Год 3825 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю), месяц адар
— Она изменяет мне, брат! Я чувствую — изменяет!
Они сидели на каменной скамье во дворике дома рабби Менахема. Приближалось время вечерней молитвы и трапезы, братья собирались, по одному или по двое проскальзывая темным переулком в дом. Бесшумно приветствовали сидевших у забора Зрубавеля и Йосэфа, исчезали в мерцающем от свечей дверном проеме. Йосэф говорил шепотом, и ему самому казалось, что его горло перехватила ярость и обида. Зрубавель слушал его, мрачно кивая головой.
— Ее глаза бросаются туда и сюда, в поиске добропорядочного мужа, чтобы поймать, важного мужа, чтобы увести его с пути истинного, праведного мужа, чтобы сделать его неправедным, и отвлечь праведного от исполнения заповедей, спутать хорошего мужа, заставить честного нарушать закон, — проговорил он наизусть, — Так говорят наши мудрецы, и именно поэтому в Единстве нет женщин. Женщина подобна норовистой лошади, брат: как только ты перестаешь держать ее в узде, она убегает.
— Что же мне делать, брат?
— Ты должен устранять все преграды на своем пути к праведности, — ответил Зрубавель, — И ты знаешь, как по Закону наказывают неверную жену…
Йосэф знал и поэтому вздрогнул.
— У меня нет двух необходимых свидетельств, — сказал он, — Кроме того, здешние законы.
— Я уже говорил тебе не один раз — есть лишь один Закон, которому мы должны следовать! Я добуду тебе свидетельства. Брат Авшалом проследит за твоей женщиной
— он опытный и честный человек, ему можно доверять. Очень скоро мы узнаем правду, и да свершится Закон!
— Амэн…
Аплодисменты оглушительно прозвучали в гулком амфитеатре Мусейона, и на голову победителя состязания был возложен митровый венок, будто на полководца, а его трактат торжественно принят Главным Хранителем Библиотеки для занесения в каталог. Ясон аплодировал своему удачливому товарищу вместе со всеми и очень старался, чтобы слезы обиды не выступили у него на глазах. Сейчас ему более всего хотелось походить на воинов Спарты, которые никогда не давали волю эмоциям. Он с самого начала понимал, что его шансы выиграть невысоки — пользуясь уроками рабби Герона, он даже посчитал приблизительно вероятность своей победы, и полученное значение не было большим, но все равно, огонек надежды горел в душе Ясона, и вот теперь он погас, задутый аплодисментами в честь триумфатора. Больше всего Ясону было обидно, что его трактат будет уничтожен: согласно правилам, манускрипты, недостойные занесения в каталог и хранения, разрезались на отдельные листы и использовались в качестве черновиков, а сам текст перечеркивался широкой чернильной полосой, да никто больше и не смотрел на него. Никому не суждено узнать историю галилейского рабби, никому и никогда.
По окончании занятий Ясон вышел из Мусейона, побрел по улице и сам не заметил, как ноги принесли его к дверям Библиотеки, но у самого входа он остановился — заходить в зал было уже незачем. Разве что освободить скриниум от своих, теперь уже ненужных, черновиков. но это можно сделать и когда-нибудь потом. Ясон обошел массивное здание и спустился по широким ступеням к самой воде, сел на холодный камень. Зеленая вода залива лениво шлепала о гранит, полируя его вот уже сотни лет. Вокруг никого не было, и слезы можно было уже не сдерживать. Ясон плакал и думал о том, как, в сущности, несправедливо устроен мир: единственное, что он по-настоящему любил и умел делать — это читать и. да, и писать манускрипты. И единственное место в целом свете, где можно было этим заниматься — Библиотека Мусейона, и вот, он упустил свой шанс остаться в ней навсегда. Отец уже продает свои инструменты — наверное, скоро им и вправду придется уплыть из Александрии. Впрочем, Зрубавель говорил, что в пещерах у Соленого Моря, где обитает община Единства, хранятся манускрипты, в которых заключена главная мудрость мира, но постигнуть ее можно, лишь следуя Пути. Ясон почувствовал, как в нем просыпается любопытство — захотелось узнать, что же написано на папирусных и пергаментных свитках, хранящихся в далекой Иудее. Вдалеке, в последних лучах заходящего солнца, белел парус корабля, идущего вдоль дамбы. Совсем скоро стемнеет, и вспыхнет свет Фаросского маяка, и моряки еще долго будут оглядываться на подмигивающее им в темноте око Великого Города, как бы говорящее им — не бойтесь, следуйте своему пути, все будет хорошо…