Впрочем, это понимание пришло потом, а первые годы все было нормально, как у всех молодых пар: общность интересов, походы на выставки, концерты, первые поездки на турецкие курорты^ Заводить ребенка нам в голову не приходило — я не считал возможным брать на себя такую ответственность в столь смутные времена, а Юля, к счастью, разделяла мои взгляды на этот вопрос. Примеров вокруг было достаточно: то и дело из нашего круга общения выпадали молодые пары, которые (наконец-то! поздравляем! какие вы счастливые!) рожали и исчезали в пучине хлопот и непомерных расходов, да и говорить с ними было уже особо не о чем — их заботы не интересовали нас, а наши интересы казались им инфантильными и бессмысленными: вот заведете детей, твердили они, тогда узнаете… Тем временем, жить становилось все как-то неуютнее и неуютнее, и вот, наконец, и до нашей семьи добралось извечное еврейское поветрие — ехать, надо ехать! Юлины родители уже несколько лет как жили у Средиземного моря и на ближневосточной пенсии им явно нравилось больше, чем на лужковской, да и квартирка, сдаваемая в Теплом Стане, давала прибавку. Перед отъездом я сходил в последний раз в читальный зал Ленинки, где столько всего было и прочитано, и написано, взял какой-то никчемный журнал и просто сидел, не глядя на страницу, расфокусировав взгляд на зеленом пятне настольной лампы. Потом прошелся по коридорам филфака — с чистой наукой было давно покончено, я уже работал в школе, где со всеми столичными надбавками выходило в конце месяца не так уж плохо, но все вокруг только и говорили — уезжать надо ради детей, ради их будущего. Можно было бы заглянуть к парочке однокурсников, ставших уже преподавателями, но я не стал — хвастаться было нечем. Глупо было влачить существование школьного учителя, когда вокруг торговали нефтью, и собачья будка в поместье на Рублевке была лучше иной квартиры в пятиэтажке, но еще глупее было ехать филологом в эмиграцию. Бородатые интеллигенты на курсах иврита трясли письмами "оттуда" и напористо рассказывали, что еще чуть-чуть — и русский признают третьим государственным языком в Израиле, и в школах его уже начинают преподавать, не говоря уже про кафедры славистики в университетах. А сколько газет на русском выходит — страшное дело! А будет — еще больше! И что интересно — оказалось, не так уж и врали интеллигенты. Русский действительно звучал на каждом углу — государственным его, конечно, никто делать не собирался, но в любой конторе свежий репатриант мог рассчитывать на помощь на понятном ему языке. Газет было и правда навалом. И кто-то встрепанный и потный, сидя в очереди к чиновнику в министерстве абсорбции, клялся, что лично знаком с учителем, преподающим юным туземцам в старших классах великий и могучий язык Пушкина и Гоголя, и зарабатывает этот учитель — тут рассказчик зажмуривался и называл сумму, которая изрядно превосходила репатриантское пособие и была даже выше минимальной зарплаты! И слушатели цокали языками — ишь ты, как ведь повезло устроиться. Яркое средиземноморское солнце слепило глаза, в нос бил запах цветущего жасмина, акация, непохожая на нашу, цвела фиолетовыми облаками, издалека ни дать ни взять — майская сирень! Но попривыкли постепенно глаза, прояснилась картинка — и оказалось, что за прекраснодушные фантазии платить никто не собирается. Выяснилось, что в этом новом для нас мире гуманитарии вообще не особенно в почете, даже местные. Классики современной ивритоязычной литературы преподавали в университетах и тем жили, а все, что касалось Книги — той самой, единственной — было вотчиной людей верующих, там были свои порядки и образование — свое. В общем, ни туда, ни туда за заработками ходить смысла не было. А куда же — было? Из Довлатова мы знали, что в Нью-Йорке самый эмигрантский бизнес — такси. Но вокруг был отнюдь не Нью-Йорк, и знающие люди покрутили пальцем у виска: ты, брат, сначала подтверди обычные водительские права — а это несколько хороших тысяч вынь да положь, потом стаж, потом — лицензия, а это еще круче, чем права. Следующий довлатовский пункт меню — газета. Русская, разумеется. Про издание своей газеты я, конечно же, не думал (так ведь и у классика этот вариант описан не как источник заработка, а как способ удовлетворить свои интеллигентские амбиции на чужбине), а вот влиться в какой-нибудь существующий дружный коллектив и за скромную, но достойную плату жечь глаголом — это казалось хорошей идеей.