— Исполни Закон, брат, — торжественно сказал Зрубавель.
— Оставьте нас, — вдруг сказал Йосэф. Мужчины не шелохнулись. Тогда Йосэф обернулся к ним и взревел хриплым, незнакомым Мирьям голосом:
— Выйдите, оба! Ждите меня на улице, ну!
Зрубавель и незнакомец переглянулись, Зрубавель дернул плечом, и оба вышли, захлопнув за собой дверь. Наступила тишина. Было слышно, как за оградой дворика переступает копытами лошадь и поскрипывает, двигаясь вперед-назад, повозка.
— Ты знаешь, какое наказание положено неверной жене, — тихо сказал Йосэф, — И я должен сделать это, своей рукой, но… я не могу. Ты мать моего сына, и я. я любил тебя. Я буду молиться за тебя в Иудее — пускай ты получишь прощение или наказание от самого Всевышнего, а я умываю руки.
Сказав так, Йосэф взмахнул мечом и обрушил страшный удар на столешницу. Треснула доска, Мирьям вскрикнула и зажала себе рот руками. В ужасе она смотрела на Йосэфа, который повернулся и вышел из дому, затем всхрапнула лошадь, приглушенные голоса забубнили что-то неразборчивое, щелкнула плеть, и скрип колес затих в конце переулка. Мирьям сидела в темноте — от удара лампа на столе перевернулась и погасла. Через некоторое время она встала, вышла из дома и пошла — сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, спотыкаясь, и вскоре она уже бежала, тяжело дыша, хватая ртом прохладный ночной воздух. Она бежала к единственному человеку во всей Александрии, который мог ей сейчас помочь — к торговцу пряностями Юде Тамару.
тюками сновали туда-сюда, зычно перекрикивались матросы на разных языках. Позвякивая металлом, мимо прошел патруль Двадцать Второго легиона. Бородач буквально тащил Ясона сквозь суету куда-то к краю причала, остальные трое мужчин шли позади. Там, куда свет факелов уже почти не доставал, был пришвартован корабль, заполненный грузом, два жилистых египтянина укладывали последние мешки с пшеницей. Зрубавель свистнул, помахал кому-то рукой — ему махнули в ответ с кормы. Сопровождающий подтолкнул Ясона в спину, показывая направление рукой — скользкий деревянный трап соединял причал с палубой корабля. Осадка груженого судна была изрядной, и с высокого причала трап шел вниз, в пугающую темноту. Ясон беспомощно оглянулся на Йосэфа:
— Отец, мы что, уплываем? А как же мама?
Йосэф не слушал его. Он вдруг как-то ссутулился, вцепился в край плаща Зрубавеля, будто не хотел его отпускать от себя, и говорил торопливо:
— Я ведь не успел продать дом… Как же быть? Деньги-то немалые… У меня с собой почти ничего и нет.
— Я все устрою, брат, — отвечал ему Зрубавель торопливо, — В Иудее тебя ждет община Единства, ты не будешь ни в чем нуждаться, тебе не понадобятся никакие деньги! Главное, слушайся брата Ицхака, он приведет тебя к нужным людям!
Бородач, не отпускающий его ни на секунду — это и есть брат Ицхак, понял Ясон, и он тоже плывет в Иудею. Но. Ясон дернул отца за руку и повторил свой вопрос. Йосэф обернулся к нему, будто впервые увидев сына. Ясон никогда не видел его таким растерянным.
— Мама… — эхом повторил Йосэф, — Мама предала нас, сын, — голос его дрогнул, — Предала, понимаешь? Нету у тебя больше мамы!.. И не надо! — голос Йосэфа окреп, — Ты солдат, как и я! Вперед, на корабль, в путь!
Ясон открыл было рот, чтобы сказать что-то. или спросить — он сам не знал, но вдруг рядом кто-то спросил удивленно на койне:
— Йосэф? Ясон? Что вы делаете здесь в такой час?
Рядом с ними стоял, подошедший неслышно, грузный старик в простой одежде, опирающийся на посох, будто странник.
— Мы уплываем, господин Герон, — ответил Йосэф, — Мы поднимаемся в Святую Землю.
Герон помолчал, оглядывая спутников Йосэфа: Зрубавеля, бросавшего на него хищные взгляды, Ицхака, державшего Ясона за плечо, Авшалома, у которого в руке вдруг появился нож, и он поигрывал им с удивительной ловкостью. Затем старый механикос медленно сказал, обращаясь по-прежнему только к Йосэфу:
— Это твоя жизнь, друг мой, и ты вправе распоряжаться ею. Но, может быть, ты оставишь сына? Я позабочусь о нем, обещаю тебе. Не обрекай его на скитания.
— Скитания? — переспросил Йосэф и усмехнулся криво, — Ты так ничего и не понял, господин Герон… Ты всегда относился ко мне как к бедному чужаку — относился по-доброму, не спорю, и я благодарен тебе за все. Но ты не понимал, что и я, и Еошуа — сыны великого народа, мужи дома Давидова! И только нам дано изменить этот мир — нам и Помазаннику, что поведет нас, а не вам, грекам, с вашими рваными манускриптами, с вашими идолами, с вашими машинами, которые лишь вводят в соблазн! Но скоро все изменится, вот увидишь, господин Герон! Весь мир поклонится Всевышнему, и вы все поймете, что мы — народ Бога, мы!