— О нет, как ты неправ! — шептал Филон, — Когда весь цивилизованный мир дорастет до идеи Единого Бога, настанут чудесные времена, удивительные! В Торе заключена вся мудрость нашего мира, и все, все будут изучать ее, а другие, ложные идеи, просто не будут появляться на свет!
"День, в который ты ничему не научился — пропал даром".
"У таких разных народов — такие одинаковые божества. Мифы — это истории о непонятном".
"Если человека сильно испугать, он отдает последнее. А если испугать целый город или целый народ, то на этом испуге можно очень много заработать. Таким образам, культ любого бога — это всего лишь вопрос денег".
Филон откладывал манускрипт, вставал с кушетки, ходил по комнате, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос, потом снова садился и вчитывался в папирус, поднося его к самым глазам, хмурил брови, покусывал губы, подолгу сидел, глядя невидящими глазами в очаг, потом снова читал… Затем он медленно свернул манускрипт, посидел еще немного, глядя в пол. Медленно, тщательно подбирая слова, Филон обращался к тому, кого уже не было рядом и кто не слышал его, и потому не было нужды произносить сказанное вслух:
"Прости, старый друг. Все, что я могу сделать для тебя — это позаботиться о том, чтобы в Мусейоне сохранилась память о тебе, как о великом механикосе. Твое имя будет выбито на стене главного зала Библиотеки, твои трактаты будут бережно сохраняться в горе Сераписа, и по ним твои последователи будут учить юношей… Но если всплывет эта твоя работа — о, в тот день я не хотел бы быть тобой, поверь мне. Господин Смотритель и господин Префект не простят тебе отрицания святости каезара Неро и Сераписа — на этих двух божествах стоит наша цивилизация. А я, Филон Иудей, скажу тебе: нет Бога, кроме Яава — истинного Бога, царя нашего мира, и учитель наш Моше — пророк его. Я всегда пытался объяснить тебе это, но ты не хотел слушать. Ты прочел Перевод Семидесяти и сказал, что это еще один сборник историй о богах и героях, но ты ошибся, бедный старый Геро! Хитроумность твоих машин — ничто по сравнению с мудростью Яава. Перевод Семидесяти — это Закон, данный Всевышним, это история великого народа, следующего великой цели. Придет день, и мы, иудеи, станем светом этого мира, и воцарится Помазанник, и народы будут молить о великой чести подержаться за край одежды иудея, потому что с ним — сам Бог, и праведники восстанут из мертвых к вечной жизни. А ты, друг Геро, так и останешься кучкой праха, потому что завтра твое старое тело, по обычаю гоев, сожгут на погребальном костре и пепел развеют со ступеней Библиотеки в море. Ты отверг Бога, и Бог отвергнет тебя. В новом мире, в Царствии Божием, твои машины никому не понадобятся — Яава и сын его, Помазанник, устроят все так, что не нужны будут никакие хитроумные приспособления, все будет происходить само, по велению слова праведников. Но это потом, в будущем. а пока — пусть греки не знают о твоем главном заблуждении, пусть помнят о тебе как о муже большой мудрости. Ты был хороший человек, Геро, ты заслужил это".
Филон с трудом поднялся из кресла и подошел к очагу. Языки пламени прыгали по чернеющим головешкам, от очага тянуло теплом. Филон осторожно положил свиток на угли, и сквозь строки, написанные холодной теперь рукой Герона, проступили черные пятна, и пламя вспыхнуло весело и ярко, пожирая идеи старого механикоса, давая окончательный ответ на все его вопросы и все выдвинутые им гипотезы — в прах, все обращается в прах. но, быть может, наши мысли все-таки не сгорают совсем? Они уносятся вместе с дымом и искрами в бесконечную пустоту и там существуют среди хаотично носящихся частиц, чтобы потом, целые эпохи спустя, вновь появиться в чьем-то любознательном разуме и воплотиться в стремительно летящие строчки, написанные на каком-нибудь новом языке… Быть может, в этом и заключается наше бессмертие, наш смысл? Увы, ответа на этот вопрос не знал ни Герон, чей путь окончился вчера, ни Филон, которому тоже недолго оставалось прогуливаться по аллеям Мусейона, ни кто-либо другой из мудрецов, ходивших и беседовавших вместе с Филоном, ни Йосэф-Пантера, который плыл вместе со своим сыном в Иудею, навстречу войне и страшной, бесславной смерти, и даже никто из тех, кто был уверен, что знает: ни бородатые иудейские мудрецы Александрии и Ерушалаима, ни бритые наголо жрецы Исиды и Осириса, ни хранители горы Сераписа — никто, никто не знал верного ответа. И не узнает никогда.