Ему хотелось верить — и эта была его единственная поддержка — что дома наконец обретет покой, уверенность, соберется с мыслями.
Голоса становились громче, оживленнее. Потом кто-то постучал, настойчиво и дробно, как в барабан.
— Эй, затворник, ну-ка, выходи на свежий воздух!
Илья узнал Смирнова.
— Я болен.
— Ах, ради бога, без этого! Ты ведь не барышня, чтобы тебя уговаривали. Общество ждет.
Илья понял, что поручик не отстанет.
— Хорошо, сейчас буду.
— Вот это мужской разговор!
Общество оказалось немногочисленным: все Субботины, штабс-капитан Добровольский и поручик Смирнов. Стол был накрыт. Говорили 6 необычайно ранней и теплой весне, Лиза и Добровольский обменялись уколами о переменчивости моды, Смирнов рассказал анекдот о большевике и девушке-гимназистке, Дементий Ильич посетовал на то, что приходится сворачивать торговлю, на что Евдокия Матвеевна заметила, что на их век хватит, пора бы и отдохнуть…
Молчал только Илья. Его старались не задевать, но он чувствовал, что этот пустяшный разговор вот-вот должен перешагнуть невидимую грань, и придумывал повод, чтобы уйти к себе, не вступая в спор. Но не успел: остановил Смирнов.
— Можете, уважаемая Евдокия Матвеевна, позавидовать своему сыну. Вы только собираетесь отдохнуть, а Илья давно, на отдыхе.
— Слава богу, — ласково глядя на сына, ответила Евдокия Матвеевна. — Где ж ему сил набраться, как не в родительском доме!
— А вот тут, дорогая Евдокия Матвеевна, позвольте с вами не согласиться, — возразил Смирнов. — Мужчина крепнет в боевых походах, а не на печи. Домашний очаг разлагает. Дряхлеют мускулы, слабеют руки, притупляется разум, перестают волновать сердце гордые слова «свобода», «победа», «отчизна». А Илья боевой офицер, прошел, так сказать, огонь, воду и медные трубы.
— Офицер… Только неизвестно какой армии, — без всякого выражения произнес Илья.
— То есть как какой? — вспыхнул поручик. — Русской!
— А где она, русская армия? — спросил Илья, и сам себе ответил: — Нет русской армии, расползлась, как прогнившие солдатские обмотки… И все расползается…
— Ты слишком пессимистично смотришь на вещи, — начал Добровольский. — Лично я верю в то, что все вернется на круги своя. Конечно, для этого потребуется много усилий. Но ради могучей, свободной и счастливой России можно пойти на любые лишения и невзгоды! Предлагаю выпить за Россию и за тех, кто борется за ее счастье, — с пафосом предложил штабс-капитан и наполнил рюмки.
Хрусталь отозвался нежным звоном…
— А позвольте узнать, господин поручик, чему вы улыбались, когда штабс-капитан произносил тост?! — спросил, лениво закусывая, Смирнов.
— Мне подумалось, что подобное пожелание счастья России могли произнести и ваши противники.
Водка, слабость, тоска и самоуверенность офицеров вызывали глухое раздражение.
— Как вы сказали, «ваши противники»? Я не ослышался? — переспросил поручик.
— Да, не ослышался, именно ваши!
— Господа! Господа!
— Илья!
— Иван Петрович!
— Не беспокойтесь, прошу вас, — криво усмехнулся Смирнов. — Я не имею намерения оскорбить Илью Дементьевича. Хотя бы из уважения к хозяевам дома. Однако мне непременно хочется услышать от поручика — и, надеюсь, я не одинок в своем желании, — кого он считает своими друзьями, если наши противники — это не его противники?
Стало тихо. Дементий Ильич крутил в руках серебряную вилку. Евдокия Матвеевна испуганно-умоляюще бегала глазами от одного к другому. Лиза, покраснев от волнения, смотрела на брата, Добровольский аккуратно вытирал салфеткой губы.
— Я мог бы не отвечать на ваш вопрос, — сказал Илья чуть дрогнувшим голосом, — но отвечу. Отвечу с единственной целью, чтобы меня наконец оставили в покое: друзьями я, господин поручик, никого не считаю, ни большевиков, на которых вы так прозрачно намекаете, ни тем более вас!.. Все от меня чего-то хотят, — продолжил он устало, — чего-то ждут, чего-то добиваются. А я ничего не хочу. Ничего…
— Подожди, Илья, не надо так, — с подчеркнутым участием сказал Добровольский. — Ты сейчас болен, тебе вредно нервничать. И вы тоже хороши, поручик! Ведете себя, право слово…
— Не сглаживайте углы, Александр Сергеевич, — резко встал Смирнов, — после того, что здесь было сказано, я вынужден…
— Не трудитесь, — прервал его Илья. — Уйду я. Так будет справедливо. Если вообще в этом мире можно говорить о справедливости.