— Хорошо, что я тебя встретил, Максим Фомич!
Яша затащил Сытько в тень тополя и заговорил торопливо:
— Нашел я Мишку Митрюшина! Надо скорее привести наших!
— Вот ты и иди, а я покараулю, — ответил Сытько, радуясь тому, как складно получается: и приказ начальника милиции выполнит, и хозяина дома предупредить успеет.
— Нет! — решительно отказался Тимонин. — Я тут останусь. Один раз я его уже упустил!
— Перед Прохоровский выслужиться хочешь! — с трудом скрывая злую досаду, произнес Сытько.
Яша с удивлением взглянул на него:
— Не в этом дело. Иди, Максим Фомич, торопись.
Сытько послушно заспешил по улице, но свернув в ближайший переулок, остановился в тяжелом раздумье: чьего гнева больше бояться — начальника милиции или Трифоновского? Сомнения оказались недолгими: «С Прохоровский я, бог даст, сумею уладить, а вот Ванины дружки шутить не будут». И задними дворами вернулся к дому церковного старосты Еремея Фокича.
Здесь был не только Миша, но и Трифоновский с друзьями.
Сытько торопливо рассказал ему о Тимонине.
— Угостить Яшку надобно, да хорошенько, до неразборчивого состояния. Спрятать где-нибудь, а дружкам да начальникам его сказать, что пил да гулял казак удалой с Ваней Трифоновским да с Мишей Митрюшиным. Пока суть да дело, Мишаня и совсем на ноги встанет, — сказал хозяин дома.
— Поверят ли? — усомнился Ваня.
— Как не поверят? Поверят! Все мы люди, все мы человеки, — усмехнулся Еремей Фокич. — Вот ежели, к примеру, сказать, что сосед подарил мне лошадь, — не поверят, а ежели сказать, что эта лошадь меня лягнула, — поверят.
— Ох и хитер же ты, дед! — восхищенно покачал головой Трифоновский.
— Да уж не обидел создатель, — скромно ответил Еремей Фокич.
На том, может быть, и порешили бы, но молчавший до этого Сытько несмело произнес:
— Навряд ли, Ваня, хитрость та получится: Яшка непьющий, а коль и напоите его силой, он завтра проспится и свое гнуть опять начнет.
— Что-то не пойму я тебя, ми-ли-цио-нер, — медленно, врастяжку сказал Трифоновский. — Ты что, смерти своего товарища хочешь? А ведь Яшка мой дружок был и подлости мне никакой не сделал, и чтоб, значит, я его своими руками, а ты в стороне? А потом, может, и меня так же продашь?
Максим Фомич не мог произнести ни слова, завороженный холодно застывшими глазами Трифоновского, а церковный староста заторопился:
— Пойду я, сынки, вы уж тут без меня… Пойду Мишаню травкой попою, бог даст завтра-послезавтра и подымется… В травке-то земной великая сила.
— Ну да ладно, — продолжил Ваня, не обращая внимания на бормотание старика хозяина, — час твой, видно, еще не пришел. Ступай и задержи своих барбосов насколько можешь, а мы пока подумаем, что дальше делать.
Сытько выскочил из дома, а Трифоновский уткнулся взглядом в деревянный стол, уставленный бутылками, стаканами и тарелками.
За стеной в соседней комнате слышались невнятные голоса, они то затихали, то набирали силу, словно споря о чем-то. «Жужжат, жужжат, как жуки, с озлоблением подумал Ваня. — Все чего-то копаются, ищут, выискивают и не догадываются, что ищут-то в дерьме! И все мы — дерьмо! И ведь живем зачем-то! Кто знает, зачем? Никто!.. Нет, пожалуй, Яшка знает. Надо у него спросить. И спрошу!»
И эта мысль показалась ему сейчас самой важной и значительной. Он громко крикнул своих людей и приказал «аккуратно взять» Тимонина.
— Но чтоб без шума и ни один волос с головы не упал!
Те понимающе кивнули.
22
Город не хотел просыпаться. Не хрипели фабричные гудки, не шелестели сиплыми ото сна голосами улицы и переулки, не тонули в рассветном сумраке шаги сотен ног. Никто не спешил на смену.
Никанор Дмитриевич, тревожно взволнованный, вышел на улицу. Воздух был свеж, душист и мягок. Кукушкин зябко передернул плечами, но возвращаться, чтобы накинуть пальто, не хотелось. «Заткнули попы за пояс!» — поморщился Кукушкин, прислушиваясь к тишине. Два маленьких окна наполовину вросшего в землю дома следили за уходящим хозяином подслеповато и грустно, как старый, выбившийся из сил дворовый пес.
Сколько лет мечтал об этом доме отец Кукушкина. В то время некоторым улыбалась судьба, они строились. Через три-четыре года за забором шелестел сад, цвел огород, мычала и кудахтала живность. Фабричные превращались в полурабочих-полукрестьян.
Решил строиться и Дмитрий Никанорович Кукушкин. Едва сводя концы с концами, он копил по копейке, держал семью впроголодь, сам иссыхал на глазах.