Однажды в сырой и холодный вечер он услышал в землянке приглушенный голос и слова, за которые трибунал карал без пощады. Войти незамеченным не удалось, хотя Илья без всяких подлых мыслей к этому стремился. Его заметили. Солдаты вскочили, с испугом глядя на поручика. Илья не нашелся, что предпринять, приказав, — однако, агитатору — тот оказался из вольноопределяемых — следовать за ним. Отойдя подальше от землянки, спросил:
— Зачем вы это делаете? Вас могут расстрелять.
— Я готов к этому, — последовал рассудительный и без всякого надрыва и вызова ответ. — Всегда чувствуешь себя уверенно и спокойно, если под ногами твердая почва и есть цель, ради которой стоит умереть, не так ли?
— Так или не так, судить не берусь, но те, против кого вы агитируете, тоже видят цель и тоже чувствуют твердую почву под ногами.
— Здесь вы ошибаетесь. Цель, разумеется, у них есть, но нет опоры, уходит она из-под ног, чему мы весьма способствуем. А слабость и страх порождают расстрелы.
Человек был в его власти: одно слово — и оборвет залп ниточку жизни. Но Илья не произнес этого слова, долго потом ворошил душу в поисках ответа на вопрос «почему?».
«Меньше думай, живи проще», — советовали офицеры, но он только грустно улыбался, отклоняя советы, наставления, подсказки и более всего участие.
«Но ведь какой-то выход должен быть! Где он, где?» — изводился Илья, чувствуя, как все глубже засасывает его трясина отчужденности и одиночества.
В дверь тихо постучали.
— Ильюшенька, это я. Ты слышишь? — донесся робкий голос матери. — К тебе Иван Петрович.
— Объясни, что я никого не хочу видеть.
— Я объясняла, но…
— …но я ничего не хочу слышать! — закончил за нее Смирнов.
Илья с неохотой открыл дверь, пропуская поручика. От того пахло вином, но держался он твердо и уверенно. За этой уверенностью угадывалось нежелание показать растерянность.
— Разругался с отцом, — объяснил Смирнов коротко и без предисловий. — Ты спрашиваешь почему? — задал он вопрос, хотя Илья ни о чем не спрашивал. — А потому, что все истинно честные и преданные России люди становятся под наши знамена, а он — отказался. Что, трусит или продался большевикам? Впрочем, это все равно. Но мне-то, его сыну, каково?!
— Ты пришел искать утешения?
— У тебя? Утешения? Я еще не сошел с ума! Я пришел потому, что желаю понять, отчего разброд, отчего ты не идешь со своим отцом, а мой отец не идет со мной?
Он смотрел требовательно и горячо. Илье был неприятен его взгляд, неприятен разговор. Но где-то в глубине души неожиданно колыхнулась жалость и к отцам, своему и этого крикливого поручика, и к таким, как он сам. Но он только молча пожал плечами, сознавая, что никому его жалость не нужна и ничего удовлетворяющего возмущенного Смирнова и тем более успокаивающего сказать не сможет. Взгляд вдруг упал на серый прямоугольник бумаги.
— Вот, понимаешь ли, получил из военкомата.
— А, это… — Смирнов презрительно скривил тонкие губы. — Я с такой бумаженцией сходил куда надо, чего и вам желаю. — Он громко расхохотался. Но взглянув на Субботина, оборвал смех. — А вы, поручик, намерены идти к ним? А знаете, с какой целью вас туда вызывают, пардон, приглашают?
У Ильи не было ни малейшего желания выходить из дома, но слова Смирнова, выражение лица подействовали неожиданным образом: стало казаться, что решение созрело давно и определенно.
— Что намерен делать я, касается только меня, — ответил он. — К тому же вы хотели уделить мне только минуту — она истекла!
— В другое время я бы потребовал от вас удовлетворения, — выкрикнул Смирнов, и, круто повернувшись, вышел, хлопнув дверью.
Через минуту заглянула мать. В ее глазах было столько беспокойства и нежности, что Илье захотелось обнять мать, сказать что-то доброе, ласковое, но, зная, что она сейчас же расплачется, сдержался, лишь улыбнулся успокаивающе-виновато и спросил глуховато.
— Подскажи, мама, как найти Николаевскую улицу. Что-то я все подзабыл за эти годы.
Мать торопливо начала объяснять, радуясь возможности оказать сыну такую маленькую услугу. Потом помолчала и нерешительно спросила, кивнув на бумагу;
— Пойдешь?
— Пойду.
— Сходи, — с готовностью согласилась мать. — Сходи. На людях хоть покажешься, а то затворился совсем… Только характер угомони чуток, будь попокладистей, не приведи господь, накличешь на голову беду! Мало ли всякого про них сказывают, — приговаривала она, провожая. У ворот остановилась и, с грустной нежностью глядя вслед сыну, положила торопливый крест.