Пролог
Казалось, тьма вот-вот поглотит одинокий свет костра, согревающего четверых путников.
Мужчины неотрывно следили за причудливой пляской огня, будто желающего сорваться с места и сжечь весь Каменный лес, спалив его дотла. Все для того, чтобы не дать тьме победить. Пока что все попытки были безуспешны, но хворост, собранный в этих местах, горит долго, поэтому у огня было еще много шансов выбраться на волю. Он ждал подходящего момента, ровно как и окутавшая его тьма..
Ждали и путники. В любой миг мог раздаться сигнал, после которого им нужно будет действовать без промедления. Ожидание не давало им сомкнуть глаз. В другу ночь они бы уже спали, не боясь погрузиться в разные паршивости сны – в Каменном лесу не было хищных животных, а людям, ступившим на здешние тропы, запрещалось причинять вред друг другу. Это был единственный остов, свободный от войн и кровопролития, где любой странник мог отдыхать, не боявшись за свою жизнь. Легенды гласили, что наказанием за нарушение многовекового правила являлась смерть. Ужасная и мучительная Поэтому это правило Каменного леса безукоризненно соблюдали все, начиная с отъявленных разбойников и заканчивая королями.
- Вот, бы кто-нибудь из вас умел петь, - задумчиво проговорил самый старый из путников. На его голове был капюшон, который хранил в тени почти все его лицо. На свету оставался только седеющая черная борода. – Золотой бы отдал за то, чтобы послушать сладкий голосок.
- Любовь моя промокла вся в пруду, - тут же раздался дребезжащий голос юноши, сидящего справа от говорившего. Нараспев произнося первую строчку одной из пахабнейших баллад Континента, он старался подражать манере бардов, но это было похоже больше на предсмертные завывания раненого зверя, чем на пение - Любовь моя справляла там нужду…
Эту балладу можно было услышать в каждой таверне. Барды исполняли ее в нарочито минорной манере, чтобы еще больше раззадорить слушателей – мелодия была настолько трогающей душу, насколько текст был неприличным. Такое сочетание встречалось с восторгом любой публикой. Сейчас произошло то же самое, но, скорее, из-за совершенно отвратительного пения, чем от контраста.
- Роберт, ты, точно, должен отдать золотой Малому, - смеясь, пророкотал третий путник - самый крупный из всех. Его лысая голова была испещрена татуировками рун, а добрые глаза весело блестели в свете костра - Хотя бы за то, чтобы он заткнулся.
- В отличие от нас с Вами, мистер Пьетрлинти, мистер Маллоуми использует каждый шанс, который ему подворачивается, - сказал четвертый мужчина, сидевший чуть дальше от костра, чем остальные. Под его плащом виднелась черный камзол с вышитыми в районе шеи семью золотыми полосами, которые образовывали некое подобие ожерелья. На каждой из полос располагалось по переливающемуся в свете огня маленькому рубину, которые сейчас мерцали в свете костра словно глаза невиданного страшного животного – Это, как минимум, похвально.
- И, как максимум, провально, - гоготнул здоровяк. – Все ты никак не привыкнешь, Шинли, называть меня Пьетром. Кому сдались все эти «мистеры»? Роб, Малой, Шинли, Пьетр. Все.
Называя имя каждого, Пьетр указывал пальцем на его обладателя. Произнеся свое, он ударил себя в грудь и важно насупился, будто только что произнес речь, достойную быть записанной в древних фолиантах.
В ответ на это Шинли лишь улыбнулся и слегка покачал головой. Он знал своих спутников достаточно долго, чтобы помнить сокращения их имен, а также сколько у каждого было женщин, кому хватает одной пинты пива, чтобы упасть под стол и заснуть, а кому для этого потребуется дюжина чарок. Также он помнил, где и у кого имеются шрамы, у кого аллергия на лесные ягоды под названием «Девичья печаль», а кто по ночам беззвучно задыхается от кошмаров вот уже десять лет подряд. Порой, Шинли казалось, что он знает своих спутников намного лучше, чем они сами. Впрочем, для Знающего это было совершенно обыденно. Он решил никак не комментировать сказанное Пьетром и по своему обыкновению продолжил молча наблюдать за танцами огня.
- Боюсь представить, как бы я жил без ваших шуток, – сказал Роб и пошевелил дрова в костре. Его лицо по-прежнему скрывал капюшон, но по звуку голоса можно было понять, что в этот момент он улыбался, - И, нет, Малой, золотой ты получишь только когда мы выполним наше задание… И, явно, не за умение петь.
Маллоуми не обижался, когда его имя коверкали таким образом. Собственно, это было правдой – он являлся как самым молодым, так и самым низким в Четверке. Но, в отличие от Дома Радости, где он провел бОльшую часть своей жизни, люди, окружающие его сейчас, относились к нему как к равному, а кличка «Малой» не была призвана как-то его задеть. Это была констатация факта – не более.