А завтра Бурковская опять начнёт жрать её нервы… Как всё это успеть?!
Марьяна была в отчаянии.
- Ты чего загруженная такая? – снова толкнула её локтем Краева. – Из-за "спецухи"?
- Зашиваюсь… - кивнула девушка. – Ты ж видела этот клавир… При тебе она вручила его… Да ещё и так торжественно, блин!
- Да уж! – сочувственно прищёлкнула языком Настя. – Полный пападос…
- А завтра «спец». А у меня ещё конь не валялся…
- Прогуляй хор! – шёпотом посоветовала Настя.
- Ты что! Я уже без справки… – уставилась на неё Марьяна. – Шахова меня сожрёт! Ты же помнишь её вечное: «Хор – это святое! Запомните раз и навсегда: единственной причиной для пропуска может быть только автокатастрофа!»
- Это да… Сожрёт.
Пропускать хоровую пару будущим «дирижёркам» без причины было просто немыслимо. Это «ставилось на вид» и каралось разными карами – от снижения оценки и до лишения части стипендии, которая и без того была смехотворна.
- И вообще, это тупо: прогуливать один урок для того, чтобы выучить другой!! – изрекла Марьяна, и они обе прыснули от смеха.
- Ну… тогда остаётся одно: читай биографию прям на хоре! - заявила Настя.
- Это как? Держать книгу вместо партии перед собой? – хихикнула девушка. – То есть, ты хочешь, чтобы Шахова казнила меня публично?
- Ну блин, не тупи! – Краева выразительно посмотрела на неё. – Прогулять-то нельзя, а не петь-то можно!.. Ну? – и многозначительно опустила глаза вниз, потом подняла снова.
- То-о-о-чно-о-о!... – глаза Марьяны радостно заблестели: теперь у неё точно есть лишних два с половиной часа!
Студентки обменялись понимающе-коварными взглядами…
65. Столовка
Законный «откос» от пения состоял в самой специфике учебного заведения.
При всех чопорных нравах музыкального училища, первое, с чем сталкивалась студентка, – это снятие стыдливого замалчивания с тем женской физиологии. У Марьяны и других первокурсниц был шок, когда в начале первого хорового занятия в присутствии двух мужчин (завуча и фониатра*) – хоровичка спокойно проинформировала девушек, что они, в числе прочего, обязаны извещать её о своих «критических» днях, если таковые имели место быть: в дни менструального цикла голосовая нагрузка противопоказана, петь нельзя.
Теперь Марьяна с усмешкой вспоминала их красные лица в тот момент...
Тема, пока ещё табуированная в постсоветском обществе, у вокалистов-дирижёров обретала буднично-производственную окраску, делая стеснение неуместным; и уже на второй месяц никого не удивляло, когда зашедшая в класс студентка чуть ли не на весь класс объявляла, что у неё «эти дни» - и с удовольствием устраивалась не на жёсткой хоровой скамье без спинки, а на одном из удобных кожаных стульев у окна.
Петь в этом состоянии не разрешалось, но присутствие на уроке было обязательным, и иногда студентки, замученные бесконечным круговоротом занятий, пользовались этой причиной, чтобы просто передохнуть.
За два часа Марьяна, увлёкшись книгой, осилила почти половину «Биографии», и продолжала её читать, не замечая, что хор уже закончился.
- Эй, болящая! – подошла к ней Настя. – Пошли… на свободу с чистой совестью!
Девушка мрачно захлопнула книгу:
- Вот же урод!
- Кто? – ухмыльнулась Краева. – Бетховен?!
- Батя у Бетховена! И не просто урод, а завистливый урод! Прикинь, ребёнку всего четыре года, а он занимался на клавесине по шесть часов в день! А если отец приказывал – то ещё и ночью! А знаешь, почему? – прищурилась она возмущённо.
- Дебил потому что!
- Нееее… - саркастично ухмыльнулась Марьяна. – Он из него хотел второго Моцарта сделать. Завидовал, что у тех – гений, да с пелёнок выступает, вот и гонял своего, чтоб тоже гением сделать!
- Реально, урод! – припечатала Краева. – Это ж как до усрачки надо завидовать, чтоб всё детство обломать дитю?! Тут хошь-не хошь, станешь гением, из-за родительских амбиций… Пошли в столовку, жрать охота.
Марьяна перекинула сумку и зашагала рядом с подружкой насупившись, но на лестнице её снова прорвало:
- Амбициозный, тщеславный урод.
Настя глянула на неё:
- Да успокойся уже, они все померли давно…
Но Марьяна не могла успокоиться.
- Когда он вёз маленького Людвига на его первое выступление, он так захотел выпендриться, что наврал, будто ему не семь лет, а шесть. – девушка слегка покраснела, вспомнив почему-то свою невольную подтасовку с возрастом на конурсе, но поспешно отбросила эту мысль и возмущённо добавила: – Специально наврал, прикинь! Чтоб все офигели от уникальности его сына: такой кроха, а уже играет без ошибок. Никто же не знал, что этот гад избивал маленького Бетховена за каждую ошибку… Бедный ребёнок!