Впрочем, после этой его песни, да и вообще всего случившегося, - девушка считала бы его самим совершенством, даже если бы он стоял сейчас перед хором, одетый в холщовый мешок, ушанку и валенки.
Тем временем Вольский прошёл к стеллажу, взял деревянный пюпитр и поставил по центру перед хором. Установил на него ноты.
Марьяна невольно любовалась им.
Как он двигался! Сдержанно, изящно…
- Откройте, пожалуйста, первый лист! – произнёс композитор.
И, пока все шуршали партиями, быстро посмотрел на Марьяну, ловя её взгляд, и внезапная заговорщицкая улыбка скользнула по его лицу.
Всего на один миг.
Но этот миг сделал её самой счастливой на планете Земля…
_____________________
*Кэжуал (англ. Casual) — повседневный стиль одежды с акцентом на удобство и практичность. Появился в Европе в XX веке. Можно перевести как «повседневный», «небрежный» и «свободный неофициальный».
80. Хор
Вольский поставил ноты пианистке и вновь встал за пюпитр, оглядывая бесстрастно-вежливым взглядом студенческий хор.
Студентки первого, второго и третьего курсов ДХО шелестели партиями, шептались между собой, с любопытством разглядывая композитора. Позади них сидели немногочисленные «ДХО-шники»-ребята.
Марьяна просто плавилась от счастья, лицезрея его вновь – так близко. Слушая его голос. Млея от тайной причастности… Кайфуя от того, как он спокойно и профессионально – кратко и чётко – объяснял хору исполнительские задачи.
- А теперь я уступаю место профессионалу – уважаемая Ольга Павловна!.. – повернулся он к Шаховой в полупоклоне.
Та подошла, облизывая его умильным взглядом, но музыкант уже подошёл к роялю и склонился к концертмейстеру, что-то показывая ей в нотах.
- Слышь, хоровичка-то наша явно поплыла от него! – ехидно зашептала Краева на ухо Марьяне. – Ну понятно, чё. Разведёнка, а тут такой прынц…
Сидевшая рядом Машка понимающе ухмыльнулась, кивая на пианистку:
- Да и наша Кузина-Кукурузина тоже вон… готова чуть не ползать перед ним!
- Итак, вступаем сразу после тремоло*! – скомандовала Шахова и кивнула концертмейстеру.
Та заиграла вступление – торжественное, стремительное, напоминающее летние грозовые раскаты. Музыка была красивой.
Вольский стоял рядом с пианисткой, положив руку на кромку верхней панели и легонько отстукивая темп пальцами, а разрумянившаяся дама играла сложное и быстрое вступление так, словно репетировала его месяцами.
Засмотревшись на его сосредоточенное лицо, счастливая Марьяна пропустила ауфтакт** хормейстера и не вступила вместе со всеми – но автоматически открыла рот. Ей пришлось перевести взгляд от кумира в ноты – и поискать свою партию.
Боже мой, она поёт Его музыку! Это ли не счастье?!
Она пела, благоговейно глядя на свою строчку, набирая дыхание и в глубине души злясь на старших девчонок, которые читали с листа нестройно, рахлябанно – ладно, первокурсники, но эти-то уже практически профи! Как они смеют равнодушно петь такую музыку?!
И вдруг она словно почувствовала толчок изнутри.
С волнением вскинув глаза, она увидела, что Вольский смотрит прямо на неё, в упор! И моментально забыла все ноты и буквы. Прямой, спокойный взгляд мог бы показаться равнодушно-строгим… Но еле заметная полуулыбка таилась в краешке его рта, выдаваемая косой ямочкой на левой щеке, была адресована именно ей!!
Сгорая от волнения, Марьяна опустила глаза в ноты – хор как раз зашелестел, переворачивая страницу – и старательно стала пропевать патриотический текст про северные леса и небеса… Смысл ускользал, ноты прыгали и иногда двоились, и её спасали только Настя и Вера, которые пели по бокам от неё – она буквально подхватывала мелодию на слух, – и то, что у них была ведущая мелодия. Если бы она сидела во вторых сопрано, или в первых-вторых альтах, она бы точно запуталась в аккордах…
Марьяна буквально принудила себя включиться в работу, сосредоточившись на пении, дыхании и нотном тексте – и не было сейчас хористки старательней, чем она…
Когда девушка решилась осторожно поднять глаза – музыкант уже задумчиво смотрел поверх хора, прохаживаясь перед ним, прислушиваясь к строю и иногда показывая что-то в нотах Шаховой, которая подобострастно трясла головой на каждое его слово.
Партия первых сопрано была довольно трудной и высоковатой – вступление сразу в «фа-диез» второй октавы на «форте» – и после энергичного вокализа на «А-а-а-а!...» их основная, красивая мелодия петляла, то и дело прыгая на сексты вниз и неизменно возвращаясь на «верха̀».