- Вот блин наворотил, композитор! – недовольно прошипела Верка в паузе, но тут же испуганно уткнулась в партию и через секунду вступила – Вольский приблизился к ним и наклонил голову, вслушиваясь в группу первых сопрано и первых альтов.
В эту минуту хор пел вокализ, «передавая» друг другу ноты с помощью цепного дыхания, это был первый кульминационный момент кантаты, и первые сопрано звенели в основном на «ля» и «соль» второй октавы.
Вольский смотрел прямо на них, то и дело прожигая её взглядом – но теперь в нём не было ничего, кроме профессиональной сосредоточенности… которая только подчёркивала его красоту и одухотворённость. Девушка невольно сравнивала его с Алексеем - и понимала, что красавчик Ал, с его тёмными кудрями, гладкими высокими скулами и горячим взглядом, который приводил в трепет любую девчонку, - не выдерживает тут никакого сравнения.
Вольский был красив не юношеской прелестью, а именно мужской зрелостью. Так взрослый хищник превосходит молодого льва – силой, повадками, опытом…
Теперь, когда композитор стоял перед хором, Марьяна могла беспрепятственно смотреть на него, сколько душе угодно – и она упивалась этой возможностью.
И готова была любоваться бесконечно!
Его тёмные брови слегка сдвинулись, и короткая озабоченная морщинка пересекла его лоб, отчего Вольский имел строгий вид и… безумную притягательность! Марьяне казалось, что она даже почувствовала чудесный аромат его парфюма – что, конечно же, с трёхметрового расстояния было невозможно.
Шахова периодически останавливала хор: Вольский подходил к ней, и что-то тихо говорил, делая пометки прямо в нотах. Она торопливо кивала ему и пианистке, которая быстро записывала рекомендации в блокнот. В этот момент девушки пользовались возможностью передохнуть и пошептаться.
Марьяна прислушивалась и с удивлением поняла, что далеко не композитор с его кантатой занимают их внимание, а какие-то серобудничные мелочи – дадут ли горячую воду в общаге, что на обед, зачёты и прочая дребедень. Странные, глупые, неужели они не видят, что перед ними – гений?!
Разбор хоровых номеров продолжался.
Наконец хормейстер опустила руки:
- Перерыв десять минут!
- Слава богу! – мрачно прошептала Верка в левое ухо Марьяне. – Понаписал сплошные фа и соль, козёл, аж голос сел! Сам бы попробовал полчаса верещать во второй октаве, патриот хренов…
- Да это потому, что мы разбираем только… И ещё неуверенно всё у всех! – возразила Марьяна. Но если по правде, то она тоже чувствовала усталость голоса.
Все хористки завозились – кто-то помчался в туалет и покурить, кто-то достал купленный в столовой молочный коржик или яблоко, некоторые вышли в коридор проветриться и размяться, но большинство просто более расслабленно сидели, опираясь на руки, потягиваясь, переговариваясь между собой в пол-голоса.
Марьяна, конечно же, осталась в классе и постаралась включиться в болтовню подружек, избегая теперь смотреть на своего кумира, но всё равно была сосредоточена на нём - душой, нервами, боковым зрением… вот он подставил стул Шаховой поближе к роялю, вот присел около – и что-то сказал ей и пианистке. Обе рассмеялись. (Марьяна почувстовала смесь зависти и ревности…)
В какой-то момент Краева отвлекла её своим надсадным рассказом о «крутом мальчике», с которым она вчера познакомилась на этаже художников, который пообещал набить ей «крутую татуху» - и прозевала момент, когда Вольский остановился напротив них.
И вздрогнула, когда чудный голос совсем рядом произнёс:
- Кстати, Ольга Пална…
Марьяна вскинула глаза – он и Шахова стояли прямо напротив них! Снова этот прозрачно-серебристый взгляд – направленый на неё, словно прожектор, лучики морщинок в уголках глаз, ироническая полуулыбка:
- …А почему у вас меццо*** в первых сопрано сидит?
- В каком смысле? – растерянно заулыбалась Шахова.
- Ну… вот эта девушка - явное меццо, - показал рукой на Марьяну.
Краева и Канева с обеих сторон недоумённо воззрились на Марьяну, словно увидели её в первый раз, а сама она, вспыхнув от волнения, взирала на Вольского, стиснув зубы до боли: настолько любезно он смотрел на Шахову, а потом вообще взял её под локоток и повёл к роялю!
Хормейстер что-то залепетала о нехватке голосов в сопрановой партии, он что-то ответил, а Краева с ноткой удивления протянула:
- Ни фига себе, слухач… Вот почему расхаживал тут перед нами, как журавль… А он каждую в отдельности выслухивал, значится…