Когда растаял последний аккорд, она продолжала сжимать микрофон, проживая душой состояние песни, её последних слов, с наслаждением вбирая в себя серьёзный, отрешённый взгляд музыканта.
- Спасибо, Марьяна… - тихо произнёс Вольский, отложив микрофон.
- Это вам спасибо… Влад Евгеньевич! – откликнулась она с признательностью. – Я сейчас… живу! Понимаете? На самом деле – живу… - беспомощно выдохнула она, не зная, как передать то, что с ней происходило.
По лицу музыканта пробежала странная, мучительная улыбка, – но Вольский тут же овладел собой: лицо его стало непроницаемым. Он поднялся и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Посмотрел на неё – пристально, испытующе, - и обронил:
- Да… Если с твоим голосом поработать как следует…
И замолчал, тревожно сдвинув брови и глядя в пол, напряжённо размышляя о чём-то.
Марьяна наконец расцепила пальцы и выпустила из рук микрофон. С сожалением.
Ей хотелось ещё раз спеть со своим кумиром, пережить волшебный момент прикосновения его взгляда, сплетения из голосов, - ещё раз пережить это счастье!!
Но Маэстро явно был не намерен повторять сказку: стоял, мрачно уставившись на серый ковролин, совершенно далёкий от состояния, в котором только что они пребывали вдвоём.
Это взволновало Марьяну.
…А может быть, она плохо спела?! Раз он сказал, что с её голосом надо работать?!
Эта мысль привела её чуть ли не в панику.
- Влад Евгеньевич! – дрожащим голосом позвала она. – Я испортила вашу песню?
Он поднял на неё изумлённый взгляд:
- Что-о?
- Вы… расстроены. Я вижу…
Он издал звук, напоминающий сдавленный смешок, - и в этот момент резкий металлический стук, заставивший девушку вздрогнуть, помешал ему ответить.
- Присядь! – махнул он с лёгкой улыбкой рукой в сторону стула и вышел в коридор. Зазвенел ключами, отпирая входную дверь.
Возня, смешок, и на пороге студии возникла энергично жующая жвачку размалёванная деваха с белым начёсом на голове, с дико подведёнными чёрным карандашом глазами, в грубых «солдатских» ботинках и косухе. Окинула цепким взглядом Марьяну, презрительно выдула розовый пузырь бабл-гама, который хлопнул на её ярко-лиловых губах, и улыбнулась, показав белоснежные крупные зубы:
- Хай! Я – Гелла.
Марьяна кивнула в ответ, разглядывая это несуразное, разболтанное создание.
А она бесцеремонно прошла к рабочему месту композитора и… уселась в его кресло!! От возмущения у Марьяны перехватило дыхание, а та выжидательно смотрела на Вольского, вызывающе лыбясь и ритмично двигая челюстью.
- Прослушаешь – или так заберёшь «минусовку»? – невозмутимо спросил тот.
- Ставь! – с удовольствием кивнула Гелла, покручиваясь в кресле из стороны в сторону, выставив обтянутые малиновыми лосинами коленки.
Марьяна во все глаза смотрела на вульгарную нахалку и не понимала, как это вообще возможно – так себя вести в Его присутствии, в Его студии?!
Но аранжировщик, как ни в чём не бывало, спокойно взял кассету, вставил в магнитофон и включил.
Зазвучал какой-то дикий металл – Марьяна в этом слабо разбиралась, да и практически не слушала, глядя на Вольского и восхищаясь его выдержкой.
Внезапно Гелла, до того тихо мурлыкавшая что-то себе под нос, вскочила из кресла, мимоходом тыкнув в пульт, и прыгнула к микрофону, схватившись за стойку. И вступила с середины фонограммы, с полуслова – и…
Марьяна впервые услышала настоящий эстрадный вокал.
Она задохнулась от ревности и восторга одновременно. Ничего подобного ей с её «академическо-хоровой» подготовкой не светило – это была абсолютно другая подача звука. Резкий, металличный, высокий эстрадный голос лился свободно, плотно и ярко.
При этом Гелла нисколько не напрягалась, она весело скалилась на высоких нотах, свободно беря их, и даже добавляя штробасовое «рычание» в начале слов… А в проигрышах продолжала жевать свой бабл-гам, вихляясь у стойки и игриво посматривая на Вольского.
Марьяна испуганно переводила глаза с беснующейся девицы на Вольского – и украдкой облегчённо вздыхала: Маэстро стоял с таким индиферрентным видом, словно у перехода ждал, когда на светофоре загорится зелёный свет.
Наконец электрогитарные «запилы» умолкли, и Гелла, удовлетворённо щёлкнув пальцами, пританцовывая, подняла с пола сумку, которую она бросила на входе, и достала из неё кошелёк. Отмуслякав оттуда приличную пачечку купюр, она бросила их на прямо пульт, выхватила кассету из рук аранжировщика и, бросив в недра сумки, от души чмокнула его в щеку, прижавшись к нему всем телом: