Они прошли в студийное помещение, и Вольский достал картонную коробку, из неё – какой-то чёрный аппаратик с антеннами. Подключил. Потом вынул два радиомикрофона и вручил один Марьяне.
Потом отдёрнул серую штору в углу – там был проём, - и включил свет в соседнем помещении – и девушка восхищённо прикусила губу.
Это был репетиционный зал!
Большая комната, метров сто или больше, но не квадратная, а вытянутая; так же заглушенная, в таком же сером ковролине.
И она имела двухуровневый пол. Половина пола поднималась, образуя нечто вроде подиума или мини-сцены. Ощущение усиливали десятки микрофонных стоек по бокам, и вдоль стен, и главное - ряд стульев и пара низких чёрных мониторов напротив «сцены».
В углу тускло блестела ударная установка.
Едва слышно гудели встроенные в потолок короба с лампами дневного света.
Музыкант с тихой улыбкой наблюдал за девушкой, давая ей привыкнуть.
Потом включил микрофоны и показал ей на край «сцены»:
- Итак, выходим навстречу друг другу, оставляя пару метров. Потом разворачиваемся к зрителю, и ты вступаешь на первые строки. Потом две строки мои, и далее перехватываем фразы друг у друга, как репетировали. Запомнила?
Девушка энергично кивнула, сжав губы от волнения.
Вольский вставил кассету, на которую перенёс фонограмму, и включил магнитофон, стоящий в этом зале, стремительно встал на противоположный край подиума, ободряюще глядя на Марьяну.
Зазвучало вступление, они двинулись навстречу друг другу. Девушка медленно шагала к центру, не сводя влюблённого взгляда с Маэстро, и вдруг увидела, что его плечи беззвучно подрагивают от смеха. Она смущённо остановилась.
Вольский легко подбежал к магнитофону, остановил музыку и промотал кассету на начало:
- Нет, Марьяна! Ты выходишь adagio… Эдак ты ты пол-песни потратишь, чтобы выйти до нужной точки! Вспомни сцену ДК. И учитывай, что на всё про всё у нас десять секунд, значит на одиннадцатой – поворачиваемся, и ещё через пару секунд ты начинаешь петь. Давай ещё раз.
Марьяна вернулась на исходную, а он вновь включил вступление, но уже остался около магнитофона, наблюдая за ней.
- …Снова нет, девочка.
Он встал перед подиумом, глядя на неё, заложив руки за спину, и вдруг произнёс тоном экзаменатора:
- Темп пульсации – девяносто. Что это за темп? - слегка наклонил он голову, цепко глядя на неё.
Марьяна растерялась.
- Adagietto? – она лихорадочно вспоминала таблицу темпов, которую не потрудилась выучить и которая шпаргалкой лежала у неё в ежедневнике. – Нет! Andantе… ой, то есть, andantino… Moderato… Нет? - краска моментально залила её лицо.
Так опозориться перед Маэстро!! Ладно бы – перед Бурковской…
- Allegretto con moto… - покачал головой «экзаменатор». – Подвижно, с лёгким ускорением.
Глаза его смеялись.
Они выходили снова и снова, и Вольский был неутомим в придирках:
- Шаги не в такт музыке. Не подстроилась под ритм. Слишком резво. Слишком плавно. Потеряла осанку. Слишком чеканишь шаг.
Вся романтика ситуации – всё же они находились наедине, в пустой студии! – сошла на нет. Марьяне уже стало казаться, что ему просто нравится испытывать её терпение – они ещё не дошли до вступления первой фразы! Но Маэстро раз за разом продолжал гонять её на исходную.
- Влад Евгеньевич! – наконец не выдержала девушка. – Неужели у меня так плохо получается какой-то выход?! Зачем эта дрессировка? Я с детства на сцене! – с вызовом добавила она.
- Вот именно! – иронически парировал он, засунув руки в карманы и улыбнувшись. – И дипломов-то у тебя полно. Красивых. И петь-то тебя учили, и двигаться, да?! И ты даже стала… финалисткой Всероссийского Телеконкурса! – последнее прозвучало почти с издёвкой, но этого ему показалось мало, и он сухо добавил: – Детского, кстати…
Марьяна вскинула голову, ноздри её задрожали от ярости:
- Да, финалисткой! И это вы, между прочим, меня судили – в том числе!
Неожиданно Вольский рассмеялся:
- Правильно! Потому что талантливых детей надо поддерживать и поощрять! – он приблизился к краю подиума, с улыбкой рассматривая трепещущую Марьяну, которая напряжённо кусала губы, глядя в сторону и явно сдерживая слёзы.
- …посмотри на меня, Марьяна, - сказал он совершенно иным, мягким, настойчивым, бархатным тембром, от которого у Марьяны прокатилась сладкая волна мурашек по всему телу и улетучился весь запал гнева.
Вздохнула, глянула на него – полуиспуганно и с обидой.
Вольский не поменял позы – по прежнему стоял перед ней, расставив ноги и держа руки в карманах, но взгляд его был, хоть и мягок, но предельно серьёзен: