Девушка приложила холодный микрофон к лицу, пытаясь выйти из этого ненормального состояния. «Всё – хорошо!» – мысленно шептала она себе.
Завтра они снова встретятся здесь, будет репетиция… да что же с ней происходит?! Болезненное чувство, какая-то давящая тоска глушила её, осознание, что сейчас она должна будет вернуться в свою, другую жизнь, и главное – прожить какое-то время без его присутствия – было невыносимым! Абсолютно невыносимым.
…Хотя бы просто быть рядом. Просто быть поблизости – смотреть на него, любоваться его сосредоточенным лицом, руками, пусть бы он даже не знал об этом!! О, если бы можно было стать невидимкой, облачком, маленьким ангелом, парящим за плечом – и лить, лить свой восторженный свет, оберегая его от всех невзгод, даря вдохновение и энергию!
«Ненормальная! – оборвала девушка сама себя, испугавшись этого потока эмоций. – Веди себя прилично, ты взрослый человек!»
Но айсберги продолжали раскалываться и уходить под тёмную воду…
- …Марьяна, - услышала она его негромкий голос. – Подойди, пожалуйста.
По его тону девушка поняла, что сейчас её кумир скажет что-то очень важное, интуиция просто взмыла сигнальной ракетой вверх, не оставив ничего, кроме судорожного волнения.
На непослушных ногах девушка двинулась в студийную кухню, ощущая себя так, словно шла по натянутому на огромной высоте канату: кровь пульсировала в висках и кончиках пальцев, голова кружилась.
Вольский курил, стоя к ней спиной у отдёрнутой шторы и пуская дым вверх, в форточку, и во всей его позе чувствовалось напряжение. В том, как неестественно прямо были развёрнуты плечи, как нервно он стряхивал пепел в помятую баночку из-под кофе на узком подоконнике.
- Влад Евгеньевич…
- Садись, - коротко сказал он, не оборачиваясь.
Девушка тихо присела на край красного диванчика, беззвучно положив микрофон на столешницу, обречённо глядя на полупрофиль Маэстро.
Он молчал, видимо, собираясь с силами.
Она молчала, не сводя взгляда с его руки, в которой вновь задрожала сигарета, и длинные пальцы музыканта тут же досадливо сломали её, бросив в железную «пепельницу».
- Я вижу, что с тобой происходит… - наконец с некоторым трудом проговорил Вольский, скрестив руки на груди, глядя на сгустившийся за стеклом синий сумрак.
Её сердечко испуганно забилось, щёки полыхнули.
- …Со мной происходит то же самое… - обречённо выдохнул он, ломая вторую сигарету и вытаскивая третью.
Марьяна обомлела, сама не понимая: то ли от восторга, то ли от страха, - и только неотрывно смотрела на Вольского, а он – так же неотрывно смотрел за окно…
Его желваки заходили, мужчина помедлил и выдохнул:
- Ты мне безумно нравишься. Меня к тебе… тянет… - третья сломанная сигарета полетела в кофейную баночку. - И с этим надо что-то делать.
Девушке показалось, что ещё пара секунд – и она упадёт в обморок. Услышать такое от своего кумира – самое высшее счастье, о котором она не могла и мечтать!! – но… Не таким тоном.
В его голосе не было ничего, кроме усталой печали.
И это пугало, потому что было непонятным!
Влад Вольский оттолкнулся от подоконника и повернулся к ней, глядя в глаза: решительно и взволнованно.
- Наши чувства… Они могут стать настоящей опорой для совместного творчества. Служением искусству. Эмоции в песнях будут подлинными! Понимаешь, о чём я?
Марьяна оторопело кивнула, хотя не понимала ничегошеньки – слишком сильное волнение рассеивало смысл, оставляя в кипящем сознании только интонацию и его гипнотичный взгляд. Айсберги крушили друг друга со страшной силой…
- …И ещё.
Вольский помедлил, но потом раздельно выговорил:
- Я не смешиваю работу с личным, девочка. Ничего хорошего из этого не выходит… - закрыв глаза, он с усилием потёр лоб.
Сердце оборвалось, полетело куда-то вниз, на дно Ледовитого океана…
Марьяна смотрела на него, окончательно растеряв осознанность. Служить искусству вместе с ним – в качестве кого? Вокалистки? Партнёра в дуэте? Безответно влюблённой фанатки? – все панические вопросы потонули в тёмно-синей глубине его глаз, оставив на поверхности всего один ответ: быть рядом с ним.
И остальное уже неважно…
Звонок телефона ворвался между ними; оба вздрогнули.
Вольский нервно поднёс трубку к уху. Даже на расстоянии полутора метров острый слух Марьяны разобрал еле слышный, искажённый мембраной гнусавый голосок девушки-диспетчера: