Момент был упущен, любопытство одержало верх.
- Уверен? – вкрадчиво спросил Гесслер.
- Уверен, Сёма. Она каждую песню душой живёт.
По его интонации явственно было слышно: он улыбается, и Марьянино сердце ликующе затрепетало: Маэстро ценит её! Она – «то, что надо»! Она – душой…
В колонках раздалось шуршание, пауза.
Потом Гесслер протяжно вздохнул.
- Душа… Ты же профи. – мягко пожурил он Вольского. – Ты видишь тенденции? Сейчас, дорогой мой, пойдёт такая музыка, что твоя «душа» никому не нужна будет.
Дальше была неразборчивая фраза; как Марьяна ни прислушивалась, ничего не разобрала – видимо, Вольский отвечал из дальнего угла кухни.
Спустя несколько секунд снова раздался голос Гесслера:
- …Но ты же понимаешь: она не джазистка. И даже не эстрадница…
- Да её голосом никто не занимался по-настоящему! – холодно парировал Маэстро. – Ехали на природных данных… да и сейчас тоже по факту занимаются номинально. Академ-распевки раз в неделю, вот тебе и "романсовый голос"...
Раздалась возня, шуршание – Марьяна подумала, что сейчас эта скользкая ситуация раскроется, и, лихорадочно оглядевшись, зачем-то схватила лежавший сбоку на столе нотный сборник и уткнулась в него остановившимся взглядом, пытаясь совладать с диким волнением.
Сборник прыгал в руках, хоть она и изо всех сил сжимала пальцы: нечасто можешь услышать о себе мнение профессионалов, которые не подозревают, что их разговор слышат.
Тем более, когда один из них для тебя уже стал самым-самым…
Так она и не разобрала, что ответил Гесслер – он говорил глухо, словно через вату, потом раздался высокий стеклянный звон («Рюмки!» - догадалась девушка), льющаяся в них… водка? Коньяк? Да какая разница…
Сквозь помехи прорывались отдельные слова Маэстро:
- Совершенно разные тембра… иная подача звука… пластичность голоса… на ходу строит интервалы и импровизирует... - интонации его голоса были спокойны, даже монотонны, словно он читал лекцию. - Далеко не все делают это, Сёма. Далеко не все...
Девушка нервно села в кресло, скручивая нотный сборник в трубку.
Наконец помехи стихли, и отчётливый голос Маэстро закончил:
- …и главное – она трудолюбива, Сёма. Просто рвётся работать!
- Да вижу я всё… - издал какой-то насмешливый смешок Гесслер.
Пауза.
Марьяна облизала пересохшие от волнения губы. У неё возникло чёткое ощущение, что дальнейшие их отношения с Вольским, вокал и прочее – всё зависит от того, что сейчас скажет этот человек.
Щелчок – словно на стол бросили что-то липкое или кожаное.
- Добро! – ответил Гесслер, как бы подытожив беседу.
Звук чокающихся рюмок.
Смешок.
Протяжный, расслабленный выдох Гесслера:
- Нда-а… - прицокнул он языком. – Повезло тебе, котяра… что я от судейства отказался, так бы она моя была…
Вольский хмыкнул, а Марьяна прижала ладонь к губам, стискивая их и сдерживая нервный смех: она была бы – «его»?! Да он в зеркало себя видел, старпёр самоуверенный?! Что он о себе возомнил?! Да пусть он хоть четырежды миллиардер!! Хоть император мира!!! Лысенький, толстенький, низенький…
Девушка снова фыркнула, поняв слово «моя» исключительно в романтическом контексте – и её жутко смешила самонадеянность Гесслера.
Совершенно непривлекательный внешне, пожилой Симеон Аронович, одновременно похожий на Леонова и на «Весельчака У» из советского мультика «Тайны третьей планеты», при всей своей солидности и важности – безнадёжно проигрывал Вольскому…
...И в этот момент раздался глухой щелчок в колонках – микрофон выключили!
Марьяну вновь затрясло. Что это значит? Кто это сделал – Вольский? Гесслер? Её «шпионство» раскрыто? Или… ну конечно, раскрыто - невозможно "случайно" отключить микрофон!!
Ни жива, ни мертва, перепуганная девушка неотрывно смотрела на дверь, в которую никто не спешил входить.
110. Акустическая завязка
Марьяна по-прежнему продолжала сжимать в руках свёрнутый в трубку нотный сборник, когда Гесслер, не удосужившись попрощаться с ней, покинул музыкальную студию: в коридоре раздались громкие разговоры, шарканье ног, прощания, железная дверь хлопнула…
Несколько секунд тишины показались ей безумно долгими.
Марьяна обречённо прикрыла глаза.
- …Очень интересно… - Влад Вольский, опираясь на дверной косяк, поигрывая радиомикрофоном в руке, прищурившись, смотрел на неё.