- Не тупи, бегом вниз! – тормошила её Галанцева.
- Бегом! – Ал скептически окинул Марьяну взглядом. – Умой её ледяной водой хотя бы! А то родаки мигом просекут, что она подбухнула…
- Точно! – кивнула Ленка. – А ты иди, Лёха, там тебя тоже ищут, кстати!
И под удаляющиеся шаги Алексея подруга потянула Марьяну на общую кухню, где расположилась с гитарами какая-то своя компания, заняв подоконники и стулья, загромоздив проход.
- А ну, расступитесь, кабаны! – рявкнула Ленка, буквально проламываясь сквозь них, и таща за собой Марьяну, как на буксире.
- Вау, это ж телезвезда наша! – раздался смешочек. – Чё, не рассчитала силёнок?
- Воду холодную открывай! – рявкнула Галанцева.
Ледяная вода в лицо отрезвила сразу – ещё бы, умываться в три руки! Две свои, третья – Ленкина, которая энергично помогала:
- Романеция, ты чё, не врубаешься, что тебе нельзя бухать от слова совсем? Не умеешь – не фиг и начинать! – бухтела подруга, поддерживая её второй рукой.
- Неужели Бурковская нажаловалась?.. – отфыркиваясь, пыталась рассуждать Марьяна в процессе. – Вот же гадина… Она так однажды… позвонила родителям Маринки Степановой… И наговорила, что у неё десять неаттестаций! Хотя их было всего три… Прикинь?! Так у неё мать с отцом на следующий день… примчались, чуть не убили Маринку… Такой скандалище был…
- Не знаю я, быстрей! – торопила её Галанцева. – Вахтёрша сказала, батя твой!
Девушка выпрямилась, смаргивая воду с ресниц, и испуганно посмотрела на Ленку уже почти трезвыми глазами, в которых заплескалась паника:
- Отчим?!
- Ага.
- Значит, точно она! Звонила и попала на отчима… Блин… Кажется, мне конец! – Марьяна обречённо спрятала лицо в ладони.
- Пошли уже! – потянула её за рукав Ленка. – Вахтёрша с трубкой там дежурит…
- Мне конец… - испуганно шептала Марьяна, тяжело сбегая по ступенькам – её всё ещё «штормило». – Мне конец…
Когда Марьяна из коридора увидела сумрачную вахтёршу, сидящую за столом с телефонной трубкой в руках, у неё в животе стало пусто от страха – она уже представила разъярённого отчима, которому невесть что наговорила жаба Бурковская…
Холодными пальцами девушка взяла старенькую, «покоцанную» чёрную трубку, и, отвернувшись от вахты, где на диване под стенгазетой толпился ожидающий очереди народ, приложила её к уху под настороженным взглядом Галанцевой.
- Алло, - почти прошелестела она, напряжённо кусая губу.
И чуть не выронила трубку.
- Теперь скажи - «привет, пап!» - и желательно, со спокойным лицом! – раздельно произнёс на другом конце провода самый восхитительный голос на свете.
- Привет… пап… - выдохнула Марьяна, закрыв глаза и зажав ладонью рот, чтобы скрыть ликующую улыбку.
- Умница.
Дрожа, девушка открыла глаза и натолкнулась на вопросительный Ленкин взгляд: «Ну как?» Не отняв руки от лица, Марьяна замотала рукой с трубкой, дав ей понять, чтобы она отошла. Галанцева понятливо кивнула, знаком показала ей: «Я – рядом!» - и ретировалась к общему диванчику.
Марьяна притиснула к уху трубку, вцепившись в неё обеими прыгающими руками.
- Если рядом уши, то отвечай односложно, - по голосу Вольского было слышно, что он улыбается. – Очень захотел тебя услышать, девочка моя… Уже успел соскучиться.
- Я тоже… - выдохнула в трубку Марьяна на грани счастливого обморока.
- Что делаешь?
- Весь день учила музлитру… Вчера и сегодня… Завтра сдаю.
- Умница, - его ласковый голос словно окутывал сердце тёплым свечением. – Всё будет хорошо, я уверен.
- Мне бы этой уверенности… - проговорила Марьяна – просто, чтобы продолжить разговор, чтобы хоть что-то сказать.
- Главное – преодолеть волнение, - успокаивающе произнёс он.
Девушка вдруг явственно представила своего Маэстро – как он стоит, скорее всего у окна, с сигаретой в руке, прижимая плечом трубку, слегка улыбаясь своей фирменной улыбкой – краешком рта.
- Как? - тихо спросила она.
- Как? – повторил он и тихо рассмеялся. – Запоминай. Когда завтра сядешь за инструмент, просто подумай о том, что я тебя очень жду, и очень скоро мы встретимся... Обещаешь?
- Да! - Марьяну затапливало блаженство – от его слов, от его голоса, от предвкушения встречи…
- Вот и отлично…
Она слушала его дыхание и кусала губы, пытаясь изо всех сил сдерживать улыбку, и душа её звенела восторгом, как натянутая струна.