- Встать!! – неожиданно гаркнул Вольский так, что её буквально подбросило на ноги.
- Влад, прости пожалуйста… я… меня занесло… - залепетала она, глядя на мужчину, который подошёл к ней вплотную и чувствуя, как спина покрылась противным холодком испуга.
- Да, - подтвердил он, глядя на неё сверху вниз. – Не думаю, что ты позволила бы себе подобный тон с Цыгановым, Марковым или Игнатовой! Даже если бы они дали тебе в рамках урока песни про Ленина и Сталина! Знаешь, почему? Потому, что… нельзя было ломать субординацию… - неожиданно убитым тоном закончил он.
- Влад, я больше никогда…
Договорить ей не дал жёсткий, требовательный, почти болезненный поцелуй.
- …ты больше никогда не будешь спорить со мной! – свирепо прошипел Вольский, оторвавшись от ошалевшей девушки, но по-прежнему крепко прижимая её к себе. – Хотя бы в этой комнате, потому что здесь, чёрт возьми, я царь и бог, и включаю не только аппаратуру, но и твой мозг! И будь добра контролировать свои эмоции, когда я тебя чему-то учу! – и он разжал руки, почти оттолкнув её от себя.
- Влад…
- Красиво спеть она хотела… - пробурчал он, сев обратно в кресло и строго глянув на неё. – На зачёте красиво петь будешь, для этих тёток!
- Влад…
- Помолчи, Марьяна, я не закончил! – взгляд Маэстро был предельно серьёзен. – Сейчас самый главный вопрос. Ты с чем на сцену заходишь?
- Зачем?.. – переспросила она одними губами.
- Не «зачем», а «с чем»! Не понимаешь? Я отвечу сам. Вместо песни ты на сцену несёшь себя, красивую со всех сторон девочку, собой любуешься, наслаждаешься собой через глаза зрителей – ты идёшь туда за этим! Это понятно и приятно – заниматься самолюбованием и потреблять зрительскую любовь. Это наполняет силой. А что взамен? Что ты сама приносишь в этот момент зрителям? Это очень важный вопрос, Марьяна! Самый главный в твоей теперешней жизни!
Для чего ты, лично – ты, Марьяна Романова, - выходишь на сцену?!
Марьяна оторопело молчала. Влад… Нет, сейчас не Влад, а Маэстро Вольский продолжал смотреть ей в лицо пристально и требовательно, явно ожидая ответа – но ведь он сам только что сказал всё за неё!
- Ну… Наверное, ты прав… - через силу выдавила девушка. – Я иду петь, потому что нравится, потому, что кайфую… В смысле, чувствую себя не так, как в обычной жизни – на сцене я чище, лучше, сильнее…
- И только? – изогнул он бровь.
- Ну…
- Смелее, девочка, - кивнул он, и по его лицу неуловимо скользнула улыбка.
«Ага, сначала наорал, а теперь – «смелее!» - подумала вокалистка и осторожно, словно продвигаясь наощупь, добавила:
- Чтобы порадовать маму… и всех остальных, кто в зале…
- Третий класс начальной школы… Марьяна! Я же вижу, я чувствую, как ты меняешься на сцене! Ты сейчас либо врёшь самой себе, либо просто не задумывалась над этим вопросом! – Вольский устало опустился в кресло. – Попробую помочь. Как часто тебе снится, что ты поёшь? Можешь не говорить, я знаю: почти постоянно! …А когда Эсмира вышвырнула тебя из хора и ты решила, что со сценой – всё, то страшно переживала почему-то! Так переживала, что ничего вокруг не видела… - хмыкнул он, явно вспомнив, как она бросилась к нему под колёса. – Почему?.. А когда твои родители – и Эсмира, кстати, тоже, я знаю! – были против твоего поступления в музыкальное училище, ты, мягкая домашняя девочка, пошла наперекор всем – почему? И наконец, ты ведь зачем-то сорвалась на этот конкурс, несмотря на то, что это создало проблемы в учёбе? Могла бы и обойтись, верно?..
- Не могла!..
- Почему, Марьяна?!
Девушка тяжело дышала, осознавая то, что чувствовала всегда, но оформилось в слова оно почему-то только в эту минуту, под Его взглядом…
- Потому, что я не могу не петь… - медленно, словно под гипнозом, вымолвила она, беспомощно глядя на своего наставника.
Просияв странной, обречённо-нежной улыбкой, музыкант шагнул к ней и… присел, взяв её руки в свои и прошептал:
- Я это знаю, маленькая… Большинство могут выйти из этого безболезненно, ради выживания поменять один вид деятельности на другой, а мы с тобой… - и, он, снова обречённо улыбнувшись, отрицающе повёл головой.
…мы с тобой…
От такого признания Марьяна не выдержала и, всхлипнув, бросилась к нему на шею, чувствуя потрясающее единство их душ – и Влад замер, тихонько прижав её к себе.