- Надевай. Быстро! – повысил он голос, видя, что она не реагирует.
- Влад! – вздрогнув, Марьяна подняла на своего кумира огромные, распахнутые глаза. – Я должна всё объяснить!..
Только сейчас. Он потом просто не станет её слушать.
- Надень. Свитер. Пять секунд у тебя! – процедил сквозь зубы Вольский, набрасывая пальто прямо на майку и заматываясь шарфом.
Он уже не слушает. Это конец…
- Я спела всего полтора куплета! Я не напрягалась, мне было легко!!
Он вырвал свитер у неё из рук, собрал, натянул горловину ей на шею:
- Руки – в рукава! Позже поговорим!
- Влад, прости меня… - Марьяна пыталась попасть в рукава, но руки не слушались.
Да и не до того ей было. Щека горела всё сильнее – и вместе с ней полыхало чувство вины, потери и ужаса.
Потеряв терпение, мужчина рывками натянул на девушку свитер, прикрыв концертный образ покойной звезды:
- Выходи!
- Прости меня…
- Всё потом, идём уже, бога ради! – грубо сжав руку Марьяны выше локтя, Вольский потащил её к дверям, но она вырвалась и расплакалась:
- Влад, прости меня, пожалуйста!!!
И в этот миг её оглушила вторая пощёчина.
.
.
В шоке Марьяна безропотно позволила протащить себя по коридору до пожарной лестницы, едва не сорвалась на ступеньках – подогнулись ноги. Вольский подхватил её на руки в последний момент.
Не обращая внимания бессвязные мольбы и сухие рыдания, мужчина вместе со своей ношей почти бегом пересёк последний пролёт, толкнул плечом дверь и вывалился на заснеженное крыльцо служебного выхода.
Почти в ту же секунду к ним, шурша по снегу, плавно подъехала иномарка с затемнёнными стёклами. Влад бросил Марьяну на заднее сиденье, сел следом сам и захлопнул дверь – и машина сорвалась с с места.
Сжавшись в комок, девушка напряжённо смотрела перед собой. Её мутило – то ли от пяти приторных коктейлей на голодный желудок, то ли от усталости.
А загнанная внутрь истерика стучала в висках и мешала дышать.
…Это конец. Он сейчас отвезёт её в общежитие и они больше не увидятся! Никогда!! Как после такого можно строить какие-то отношения, петь и смеяться с лёгким сердцем?! Всё будет не то. И не так...
Неужели действительно – всё?!
- Там осталась моя сумка, мои джинсы, сапоги… - с трудом выдавила Марьяна в пространство, не решаясь даже взглянуть на сидящего рядом, самого притягательного мужчину на свете.
Ответом ей было молчание.
Попытка контакта провалилась. Девушка прикрыла глаза, справляясь с душившими её эмоциями. Влад даже не считает нужным ей отвечать!!
- Там моя шуба… - снова попыталась девушка.
- Тебе всё привезут, – безучастно прозвучал голос, который ещё недавно обволакивал её нежностью и вызывал дрожь.
И снова настала тишина, наполненная урчанием мотора.
…Она сделала слишком много ошибок. Восхитительный, идеальный, бесконечно терпеливый, безупречно владеющий собой мужчина вышел из себя, точнее – это она умудрилась вывести его! Не хотела – но её угораздило! Самое отвратительное – она своим необдуманным поступком сорвала ему работу, а работа для него – святое! Маэстро изучал какие-то загадочные семплы, и ему пришлось прервать всё и лететь к ней.
Перед мысленным взором хаотично мелькали обрывки – точнее, осколки счастливых моментов, пережитых с Ним за эти короткие два с половиной месяца – и сознание отказывалось принимать реальность.
Но рядом сидел, молчаливый и почужевший, уже не её Влад, – а Маэстро Вольский. Который по-прежнему будет работать с хором. И три раза в неделю она будет петь, глядя на него – до самого концерта, в котором она примет участие – но только, как хористка…
…Ведь как в вокалистке, Маэстро больше в ней не заинтересован: дублёрша на правительственный концерт уже найдена – и в этом тоже её вина!! Гелла прекрасно справится. А она…
Она глупо разрушила самые невероятные отношения, самые роскошные возможности, которые только могли случиться в её жизни. Это конец…
.
.
За всю дорогу Влад не то, что не прикоснулся – но даже не взглянул на Марьяну, не проронил ни слова… Они сидели, словно чужие!
«Это конец…» - сковывало её с головы до ног.
Авто припарковалось у «Авалона».
Вольский молча вышел, молча открыл ей дверь, жестом пригласил выйти из машины. Марьяна почему-то не могла плакать. Она словно перестала осознавать происходящее – просто обречённо шла рядом с тем, кто стал смыслом её жизни, и кто её, кажется, отверг.
Она не видела людей в фойе, не видела взглядов, которыми их провожали – недоумённых, насмешливых, озадаченных… В мозгу неотступно звучала моцартовская «Lacrimosa» - именно она, рыдающая, вместе с которой рыдала её душа...