И надо было продолжать жить.
И Марьяна жила – от репетиции до репетиции в музыкальной студии, где все чувства были сконцентрированы на любимом. Она истово отдавалась работе, но в положенные минуты отдыха – смотрела на Маэстро, не в силах оторваться.
Как он двигается, как работает за пультом, курит, задумчиво глядя при этом в окно… И иногда оборачивается к ней. Тень улыбки скользит по притягательным губам. Крупные глаза – вельветово-серые и тёплые, бездонные, утопать бы в них бесконечно! – смотрят с мягкой укоризной:
- Ты опять?.. Справляйся, маленькая. Ты не должна смотреть на меня, как на икону, слышишь? Скоро репетиции в Филармонии…
Но она не хотела и не могла справляться.
Более того, если раньше сама мысль о работе с мужским составом филармонического хора и оркестра (!!) лишила бы её сна, то теперь ей было абсолютно плевать. Ну, не плевать, конечно – просто никакого волнения перед этой кучей мужиков не было, Марьяна была готова спеть хоть с чёртом в ступе – лишь бы отлично показать работу Маэстро. Гораздо больше волнения и ответственности в ней порождала Его реакция. Любимого мужчины и драгоценного Наставника.
Который усиленно эту реакцию сдерживал.
Юная вокалистка даже уже не спрашивала, почему так: чем ближе репетиция с оркестром и хором, тем сдержаннее его оценки и замечания.
Маэстро так хочет, и точка. Значит, надо больше стараться.
Но не созерцать Его она не могла. Ей нужно было хотя бы это…
Марьяна понимала, что внутри себя подошла к какой-то грани, которой сама боялась. И только вот это драгоценное созерцание любимого мужчины удерживало её от необдуманных поступков. Порой она «зависала», глядя на мужчину остановившимся взглядом.
Вольский был спокоен, делая вид, что не замечает её состояния.
Пока однажды не потерял терпение.
Они как раз пили чай после третьего блока распевки, когда их снова «навестила» Алиса Дитриховна.
«Член худсовета Филармонии» – или кто там она была, Марьяна не помнила точно, – снова заявилась в неподобающем для своей должности виде.
Юная вокалистка не подала вида, как её выбесил суперсексуальный «Алискин» вид: шпильки, короткая модная шубка из серебристого меха, высоко взбитые волосы и чёрные проститутские колготки-сетка.
- Боже мой, какой сюрприз…
Влад встретил женщину такой ослепительной улыбкой, которую Марьяна уже давно не видела, и так нежно приобнял, приветствуя, что девушку аж тряхнуло от ярости. Стараясь сохранить спокойствие, она уткнулась взглядом в полупустую чашку, рискуя её раздавить, потом не выдержала и посмотрела на них.
- Она распета? – улыбалась накрашенным ртом Алиса, не сводя взгляда с лица мужчины, нехотя освобождаясь из его объятия.
- Да, - пристально, с удовольствием рассматривая её, ответил Вольский, потом чуть повернулся к своей вокалистке. – Романова, в студию, подготовь фонограмму, - сухо распорядился он и вновь устремил взгляд на гостью.
Влад явно флиртовал!!
Осторожно поставив чашку на стол (хотя очень хотелось запустить её в навитую Алискину башку!), девушка прошла мимо них, не поднимая глаз.
Трясущимися руками она воткнула кассету с минусовкой в проигрыватель, рисуя себе ужасные картины того, во что перерастает в эту минуту их флирт, и на автомате, совершенно не соображая, что делает, нажала «Play» и включила микрофон.
Грянула музыка.
Тридцать секунд вступления… Господи, они наверняка целуются…
Если да… То какой же долгий поцелуй у них…
…Неужели они всю песню будут «слушать» из кухни?!
Сгорая от ярости, Марьяна запела, на ходу выкручивая громкость микрофона – из-за бушующих скрипок ей себя не было слышно, а снизить аккомпанемент ей не пришло в голову…
И в этот момент подошедший сзади Вольский вырвал у неё микрофон, смахнул фейдеры, убрав звук, и остановил музыку.
- Я же сказал – подготовить фонограмму! – раздельно проговорил он, строго глядя на девушку. – А не петь! Тем более, с такими настройками… Разве так можно?
- Извини… те… - ни жива, ни мертва, Марьяна смотрела в лицо мужчине, отмечая: на его губах следов помады нет.
Влад еле заметно укоризненно покачал головой, на мгновение заговорщицки улыбнувшись. Девушка счастливо выдохнула и облегчённо прикрыла ресницы, но тут же встряхнулась: обернувшись, Вольский позвал: