Марьяна ярко представляла то, что её ждёт за дверью: узкий класс, справа – полированный письменный стол, на окне пышный хлорофитум в чёрном горшке; слева вдоль бледно-зелёной стены – два фортепиано, а между ними – дирижёрский пульт, грубо сколоченный из досок квадратный «подиум» с железным пюпитром*, который она мысленно называла «местом пытки».
Именно здесь на неё сыпались ехидные замечания Светланы Ивановны Бурковской, которой насмешливо поддакивала её подруженция – пианистка-аккомпаниатор, невзрачной внешности дама, имя которой Марьяна никак не могла запомнить (кажется, Елена Васильевна?) и предпочитала к ней не обращаться никак.
Выдохнув и стараясь придать лицу спокойное выражение, Марьяна толкнула дверь.
Обе уже сидели около стола, на котором на белоснежной салфетке стояла плоская вазочка с «соломкой» и две наполовину выпитые чашки чаю.
- Здравствуйте, - несмело произнесла Марьяна, заходя и опуская сумку с нотами на табурет у стены.
- Здравствуйте, - бесцветно проговорила Барковская, поднимаясь и окинув её холодным взглядом. – Надеюсь, вы теперь здоровы?
Девушка кивнула.
- И выполнили задание по хоровой аранжировке?
- Да! – Марьяна вытащила ноты «Dignare» и аккуратно поставила их на фортепианный пюпитр.
Светлана Ивановна села за инструмент и расправила юбки:
- Нуте-с, поглядим… - она склонилась над клавиатурой и положила руки на клавиши, начала играть.
Марьяна стояла за её плечом и напряжённо ждала.
- Хм, неплохо… - наконец развернулась от клавиатуры Бурковская, одобрительно глянув на девушку.
- Это не всё… - Марьяна достала ещё одну тетрадь. – Вот ещё… две. Для смешанного хора и для детского…
Аккомпаниаторша перестала пить чай и отставила чашку.
Тонкие выщипанные брови Бурковской прыгнули вверх. Сдержанная улыбка тронула её густо накрашенные губы и она величественно протянула руку. Марьяна с колотящимся сердцем подала ей ноты.
Теперь Бурковская играла, близко наклонясь к листу, а аккомпаниаторша с интересом заглядывала через другое её плечо.
Наконец она проиграла всё, что «нааранжировала» Марьяна.
Повернулась к ней, царственно улыбаясь:
- Ну надо же… Романова… Вы меня удивили... Кажется, вы наконец начинаете понимать, зачем поступили сюда…
Марьяна несмело улыбнулась: боже мой, неужели её похвалила Бурковская?!
- А теперь извольте продирижировать то, что нааранжировали! – Светлана Ивановна указала глазами на дирижёрский пульт и передала ноты аккомпаниаторше: - Елена Васильна, прошу!
- Но… У меня нет ещё одного экземпляра… - вымолвила девушка.
- Почему? – взгляд «спецухи» вновь заледенел.
- Я не успела… - сглотнула Марьяна, вцепившись в край фортепиано.
- Понимаю… - губы Бурковской вновь дрогнули, на сей раз в саркастической улыбке. – Вы там у себя были слишком заняты вокалом, чтобы переписать собственные аранжировки...
Всё же не упустила возможности укусить её за участие в телеконкурсе!
-… Или вы могли хотя бы отксерить их! – вставила аккомпаниаторша, открывая Марьянины ноты. – Дирижируйте по памяти! Вы же сами написали это!
Марьяна опустила голову.
Тридцать с лишним страниц партитур невозможно запомнить сходу даже именитым профессионалам – где каким партиям давать вступления, не говоря уже о динамике и прочем! И требовать такое с первокурсницы – было очень нечестно с их стороны.
- Впредь не забудьте делать дубли партитуры! – качала головой Бурковская, глядя на свою ученицу и, кажется, кайфуя от её моральной подавленности. – Это, в конце концов, уважение к педагогу, который вынужден с вами работать! Вчера не было занятий, у вас был целый день, чтобы отксерить ноты! Ризограф теперь на каждом углу. О чём вы думали?
- Я… сделаю к следующему уроку.
- Уж пожалуйста! А теперь разберём ошибки…
Когда Марьяна с облегчением вылетела из кабинета, она была выжата, как лимон. До следующего урока у неё было аж получасовое «окно», и она спустилась в столовую, где в утреннем голубоватом полумраке сидели всего две студентки за крайним столом и у окна, облокотившись на спинку пластикового стула, грела руки о стакан с чаем Галанцева.
Марьяна обрадованно поспешила к ней:
- Сдала?
- Скоро! – она выразительно обнимала горячий стакан. – У тебя как? Сильно лютовала жаба твоя?