«Ни отца, ни матери, ни фамилии своей настоящей я не помню. Эта — детдомовская. Зовут Александр — это точно. Отчество — Васильевич, тоже присвоенное. Отец умер, когда мне было лет, может, пять от роду. Мать вышла замуж. Помню, что жили мы тогда на Волге, в Батраках. При переезде я потерялся, а может, и нарочно меня потеряли — отчим не очень жаловал меня. Угодил я в приют. Сначала не то в Курске, не то в Харькове. Потом я много поменял детдомов. Чуть подрос — убегать стал. На лето. Зимой-то белые мухи под крышу загоняли. Мотался по всей стране, наловчился у одного шулера в карты, случалось — и воровал по мелочам. С годами стал прирабатывать подпаском, пастухом, раз даже молотобойцем, так рос лет до шестнадцати. А в Сумах старичок один, Ефремыч, мастер в детдомовской мастерской, заворожил меня радиоделом. Как колесом мою жизнь переехал. Собирали мы с ним, пацаны, приемник детекторный, что-то ремонтировали. Зиму прокопались, не заметил я, как стал радиолюбителем. Семилетку в детдоме кончил. Там и работать в мастерской остался. Ефремыча заменил. Таких же пацанов, как сам недавно был, учить стал. Потом монтером, надсмотрщиком телеграфных и телефонных линий работал. В комсомол вступил. А в 1939 в Красную Армию призвали. По своей специальности. В полковой школе настоящее радистское образование получил…»
Биография как биография. Ничего вроде сомнительного. Хотя немцы — мастера и не на такие легенды. Корнев снова закурил, перевернул страницу, прижатую скоросшивателем.
«…В свои двадцать с небольшим я только и умел толком в карты да отбивать морзянку. А в лагере это оказалось тем, что им надо. В плен попал я дуриком. Под Минском отбились от своих втроем. Ни патронов, ни жратвы. Подхарчились на одном хуторе, заснули как убитые. Сонных нас и повязали. Пригнали в лагерь. Житуха там была дикая. Прочитал бы где — не поверил. Осенью дожди, холод, а мы за колючкой под открытым небом. Больные, раненые гниют заживо. Побои, голод, собаками нас травили, хуже скотины. Мерла братва пачками. Без счету. Кто через это прошел, тот знает фашистам цену.
Допрашивал меня сначала один тип в штатском. Выпытывал, уговаривал. Сначала я упирался: предателем, мол, не стану. А потом нагляделся всего, наказнился на товарищей, решил: чего подыхать зря? Лучше уж отплатить им на всю катушку.
Они-то, понятно, тоже не дураки. Крутили, крутили меня и так и эдак, раз двадцать, наверно, на допросы таскали. Думали, поднапутаю где. А чего я мог напутать? В негеройскую биографию свою приплел самую малость: отец, мол, раскулачен, погиб. А остальное — как было. Только о комсомоле не сказал.
В конце октября привезли меня в школу ихнюю. Аж под Варшаву. Поговаривали, контрразведка генштаба рядом находилась. На даче Пилсудского. Дали мне кличку «Мамонт». Группа наша была под началом ротмистра Зарвица. То ли венгр, то ли серб, не знаю. С этим мы быстро снюхались. Ротмистр в картишки баловался. Даже не баловался, а болезнь это у него вроде. Как кончим занятия — за стол. И пошла. Со зла обдирал я их всех сначала как липку. И паек, и табак, и шнапс, и барахло — все ко мне валило. А потом стал потихоньку туфтовать, поддаваться ротмистру, обучил его карточным секретам. На том и сошлись.
По радиоделу, штучкам ихним всяким шел неплохо. Ну, Зарвиц и выставлял меня везде в передний ряд: «Мамонт — это класс. Мамонт еще себя покажет. Не каждый с ним может потягаться». С такой аттестацией меня и выпустили 7 апреля 1942 года. Сказали: доверяют большое дело. Обещали крест, деньги и все такое. Задание: выяснить наличие оборонных объектов в Сызрани, характер охраны на мосту через Волгу, продвижение грузов».
Через три дня после выброски и явки Анисина с повинной они передали первую радиограмму. Немцы не ответили. На вторые и третьи сутки повторилось то же самое. Уже тогда Корнев увидел, что радист искренне, откровенно переживает неудачу и больше всего боится, что немцы так и не ответят на вызов и тем самым не подтвердят его показания.
Они все-таки ответили. Поздравили с началом работы, уточнили задание. С 7 мая начались регулярные радиосеансы. И вот тогда Анисин повеселел. Словно сбросил с души тяготивший груз.
Помощник его, Берчевский, оказался другого поля ягодой. Когда взяли на улице, аж зубами заскрипел:
— Жаль, пистолет запрятал, перестрелял бы как собак.
О сотрудничестве с ним и речи не могло быть. Да и чего ожидать от такого. Кулацкий выродок. Отца осудили за поджог и кражу колхозного хлеба, а сынок жил местью. Рьяно помогал фашистам, в разведшколе заведовал складом имущества. На допросе бахвалился, что при приземлении убил четырех железнодорожников. Проверили — вранье. Когда Анисина попросили, не посвящая в суть, охарактеризовать сокурсника по разведшколе Берчевского, он усмехнулся: