Но даже здравомыслящие люди перестают мыслить здраво, когда их сердце стучит где-то в животе, а эмоции застревают комком в горле — так что Джейн поворачивает дверную ручку и входит в лавку, оповещая о своём присутствии стуком каблуков по тёмному деревянному полу и слишком радостным звоном колокольчика (Белль).
В торговом зале всё как обычно, разве что темно. Верхние лампы выключены, а послеобеденные лучи солнца, проникая в окна, создают в полосах жёлтоватого света длинные тени. Отовсюду свисают разные предметы, напоминая чердак какого-то сумасшедшего — чьи-то заветные воспоминания, вычищенные, отполированные, и никогда не знающие покоя. Джейн проходит мимо шкафов и сервантов в занавешенный проём, ведущий в подсобку.
Румп сидит за столом посреди комнаты, повернувшись спиной к двери, окружённый расползающимся хаосом. У стены свалены картонные коробки, переполненные самым разнообразным хламом: пластмассовые расчёски и золотые канделябры вперемешку с хрустальным шаром и микроскопом.
— Вы опоздали, — не оборачиваясь, произносит он, и его голос резок как удар хлыста. Впервые за долгое время Джейн понимает, почему люди его боятся.
Она проходит дальше в комнату, обходя стол. Перед Румпом лежит массивная учётная книга, и он с ручкой в руках каталогизирует сваленные на столе предметы. Он берёт в руки ступку с пестиком, записывает что-то в книгу, затем проделывает всё то же самое с тем, что выглядит как поношенная пряжка от ремня.
— Я не знала, что ты ждёшь меня.
Прежде, чем обернуться, он с чрезмерной осторожностью откладывает в сторону ступку и пряжку в сторону. Верхняя пуговица его рубашки расстёгнута, а пиджак и галстук висят рядом — на спинке стула. Он пытается чуть сдвинуться, чтобы спрятать от неё бутылочку с таблетками, стоящую рядом с книгой. Джейн притворяется, что не замечает её. Она не отводит взгляда от его глаз.
— Я думал, это Эмма, — говорит он.
— Это правда? — спрашивает она, облизывая губы и сжимая в руках край юбки. — Ты умираешь?
Когда он не отвечает, она подходит ближе.
— Мне нужна правда, Румп, пожалуйста. И мне необходимо услышать её от тебя.
Что-то меняется в его выражении, и она улавливает в нём тень человека, которого она видела лишь короткими вспышками — жестокого и безжалостного, прячущего боль за насмешливыми улыбками. Он сжимает губы и суживает глаза.
— Все мы в конце концов умрём, — говорит он, пренебрежительно взмахивая рукой.
— Румп, пожалуйста.
Ей кажется, что он сейчас уйдёт от неё. Он напрягает спину и так сильно вжимает руки в поверхность стола, что белеют костяшки пальцев. Но когда он прекращает сверлить глазами стену и смотрит вместо этого в её глаза, его голос смягчается. Едва заметная улыбка затрагивает уголок его губ, и он протягивает руку в примирительном жесте.
— Мы все умрём. Даже я.
Она вздрагивает. Его слова режут её без ножа.
— Сколько тебе осталось?
— Два месяца будут щедрой оценкой.
— Из-за чего?
Он облизывает губы кончиком языка.
— Меня ранили кинжалом, который я отдал Коре.
— Как? Почему? — Её несёт по течению ледяной реки, и она не может толком осознать ничего, кроме того, что её знобит. — Эмма не может тебя исцелить?
— Только благодаря ей я всё ещё жив.
Тысячи вопросов кружатся над Джейн, но она больше не чувствует пальцев, пытаясь поймать их — это всё равно что подпрыгивать, пытаясь сорвать яблоко с дерева, когда тебя уносит течением. Она бы заплакала, только плач кажется ей признанием поражения, и она не может потерять Румпа, когда уже потеряла всё остальное, и…
Её пальцы хватают самый большой вопрос, самый важный. (Срывают яблоко, у которого под кожицей скрыты острые лезвия.)
— Это я виновата?
— Нет. — Румп ведёт себя так, словно время не остановилось, словно холод не пронзает его до самых костей и не парализует его движения. Он снимает трость со спинки стула и шагает ближе к Джейн. — Нет-нет, Джейн. Нет. Конечно, ты не виновата. Зачем ты так говоришь?
Что-то тёмное влажно блестит на его рёбрах — бурое пятно с левой стороны. Она хочет поцеловать его и хочет ударить его, потому что он обманул её и хранил от неё секреты, и он умирает, и почему он не сказал ей… но вместо этого она шагает ближе прямо в его объятия. Она прячет лицо на его груди, а его руки неуверенно ложатся на её спину. Дрожащими пальцами он поглаживает её волосы.
— Никто не виноват, Джейн. Вот почему я не… я не хотел, чтобы ты думала…
Зарывшись лицом в его рубашку, Джейн не уверена, что он слышит её, но она больше не может сдерживать поток слов — так же, как не может сдержать и слёз, которые насквозь пропитывают его красивую лиловую рубашку.
— Если бы не я, тебе не пришлось бы отдавать Коре тот нож.
— Она искала его годами.
— Ты мог бы прятать его и дальше.
— Всегда был риск, что она найдёт его.
— Но она бы не ранила тебя.
Его рука замирает на её волосах. Очень тихо он говорит:
— Не Кора меня ранила.
Она поднимает взгляд, хмурясь, и протирает глаза тыльной стороной кисти.
— Что ты имеешь в виду?
Румп облизывает губы и отвечает:
— Это Крюк. Я сам его попросил.
Джейн отстраняется, в спешке отступая прямо в скопление хлама. Поднос падает, со звоном рассыпая содержимое по полу.
— Я не понимаю… ты пошёл к нему? Но зачем тебе это понадобилось? Что…
Румп поднимает руку в попытке успокоить её и тяжело опирается на трость.
— Пожалуйста, позволь мне заварить нам чаю. Я всё объясню, обещаю.
Часть Джейн хочет сбежать. Она хочет бежать до тех пор, пока не упадёт, и лежать на земле, пока её проблемы не исчезнут сами собой. Но он обещал ответы и чай — а ей жизненно необходимо и то, и другое, поэтому она кивает и позволяет ему проводить себя к деревянному столу посреди комнаты.
Он отодвигает пиджак и галстук, небрежно сброшенные в кучу на столе, и она садится рядом с ним.
Неожиданно (а, может, и нет), в одной из куч хлама у него обнаруживается чайник и переносная конфорка. Мгновение спустя он протягивает ей исходящую паром кружку. Сахара и сливок нет, но горький чай в их случае кажется более подходящим, и Джейн едва ли ощущает его вкус.
Румп объясняет всё тихо и монотонно, не отводя взгляда от собственных сложенных рук. А когда встречается взглядом с ней — в его глазах читается удивление, что она всё ещё сидит рядом.
Они все попали сюда из места под названием Зачарованный Лес. (Он был прядильщиком.) Кинжал хранит в себе ключ к его силам. (Единственная вещь, которая может убить его.) Кора хочет его контролировать. (Когла Румп умрёт, контролируемым станет Крюк.)
Он отпустил сына в магический портал и жалеет об этом всю свою жизнь. Крюк станет новым Тёмным, запертым в тёмнонепроникной тюрьме. Пока Кора находится за чертой города, у неё не будет сил, и Румп обучает Эмму магии — на случай, если Кора вернётся. Он так же учит Эмму готовить зелье памяти, помогающее пересекать черту — чтобы при необходимости она могла отправиться с командой на поиски. Он оставляет магазин Джейн — вместе с целой коробкой магических штучек, которые сделают её самой защищённой женщиной в городе.
Он позаботился о том, чтобы она была в безопасности. Он сделал всё для этого.
Джейн протягивает руку по столу и так сильно сжимает его пальцы, что почти ожидает услышать их хруст. Её кружка с чаем стоит на столе, отодвинутая и забытая, рядом с бутылочкой его розовых таблеток.
— К концу недели я должен закончить приводить все дела в порядок, — говорит он.
— И всё? Я больше никогда тебя не увижу?
Румп ничего не говорит, только продолжает держать её руку.
— А что делать мне?
Он смотрит вниз, на их переплетённые пальцы.
— Всё, что пожелаешь, — говорит он, поглаживая её ладонь. — Посмотри мир. Управляй библиотекой. Полюби кого-нибудь.