— Бинт в правом кармане, спирт во фляге, — просипел он. — Не хотели отдавать, суки… Почему все офицеры — хохлы? Деньги подавай…
Русинский быстро нашел бинт, разодрал рукав афганки, промыл рану спиртом и перевязал плечо. Пуля прошила мышцу навылет и не задела кость, но Дед потерял много крови.
«Как же мы не грохнулись?» — не без любопытства подумал Русинский, когда поил Деда из маленькой плоской емкости с напитком.
— В больницу надо, — сказал он. — В советскую больницу — с огнестрельным?.. Нет, я по вашим кумам не соскучился.
Отказавшись от помощи, с замысловатым матерком Дед поднялся на ноги. Русинский успел поддержать его, иначе бы Дед рухнул, но тот оттолкнул его руку и, пошатываясь и вздыхая, упрямо направился к машине.
Усевшись за руль, Дед откинулся на спину и закрыл глаза.
— Чья машина? — полюбопытствовал Русинский.
— А, — Дед шевельнул больной рукой и поморщился. — Найдут где бросили. А не найдут, так меньше по гостиницам сношаться будут. Комсомольцы… Беспокойные сердца…
Немного покопавшись в карманах, Дед вынул пачку табака и принялся сворачивать сигарету.
— Ну и что теперь делать? — спросил Русинский. — План есть? Какая диспозиция?
— Сам решай. Ты положительный герой, не я.
Русинский усмехнулся.
— Я просто хочу быть свободным.
— Тогда тебе туда, — сказал Дед и равнодушно кивнул прямо перед собой, где в густой кедровый лес уходила узкая, едва различимая тропа. — Там твоя Тварь. А я там уже был.
Русинский задумался на минуту, затем, преодолевая сухость в горле, сказал:
— Моисей… Тебе не жаль свою дочь?
Дед замер. Его взгляд, казалось, обернулся внутрь его существа. После долгой паузы он ответил:
— Ревекка не принадлежала мне. Знаешь, дети редко продолжают дело отцов. У них — собственная судьба… Это другие люди. Она была просто в плену. И не могла вырваться… Не знаю… Ты спас ее. Да, ты ей помог. Но это не важно. Все приходит и уходит. Это даже не ветер — просто ничто… Но то, чему мы служим, имеет смысл — пока мы служим. И ты, и я, мы все можем уйти Домой прямо сегодня. Но кто тогда будет утирать сопли этим несчастным?
— По-моему, они вовсе не желают, чтобы им утирали сопли. Болезнь — их нормальное состояние. Они гордятся болезнью. И стараются заляпать других.
— Может быть, поэтому?.. — кротко спросил Дед.
Русинский вздрогнул. Черт побери, подумал он. В другой ситуации этот разговор мог показаться просто шизофреническим. Или в лучшем случае фальшивым, бутафорским, цирковым.
— Они должны прийти в себя, — снова заговорил Дед. — Если ты не поможешь, то кто еще?
— Но чтобы другие пришли в себя, чтобы голова не кружилась, надо остановить карусель. Или ее остановят?
Дед ничего не ответил. Русинский чувствовал свою правоту, но так, что лучше бы он ее не чувствовал.
Его не покидало ощущение, что он стоит в двух шагах от какой-то истины, у ширмы, за которой скрывается нечто мешающее ему быть свободным, а не рабом, самой живой и, пожалуй, единственной мыслью которого всегда была мысль о побеге; впрочем, он с отвращением подумал о тех рабах, что смирились со всеми маразмами, тайно и явно управляющими их поведением, рабах, что со временем повысились до проповедников рабства и палачей для неугодных.
— Дед, подскажи мне… В чем я не прав?
— Да просто в том, что ты стремишься стать правее всех, — со спокойной раздумчивостью заметил Дед. — Не надо разочаровываться в людях. У нас всех — общее начало, мы одно. Чего ты ждешь от них — здесь и сейчас? Их пугает смерть, они хотят быть уважаемы, а в конфликтах между добром и злом выбирают деньги. Ничего не жди от них, ни добра, ни зла. Не лезь к ним в душу. Ты к ним привязан. Они тебя задевают. Они в твоем сердце, а твое сердце полно страстей. Оно должно быть пустым и светлым… Чтобы принять все как есть. Раствориться… Исчезнуть. Вся проблема заключается в том, что Твари придуманы человеком.
Русинский вздрогнул. Эта простая мысль уже два дня стучалась в его сердце, но он не впускал ее, упрямо твердя себе, что все гораздо сложнее, и решение зависит от кого угодно, но только не от него, и значит, эта мысль ошиблась номером, ей нужно выше, туда, все решения привычно утопают в шуме и дрязгах; но ответ был очевиден и настолько прост, что Русинский растерялся, будто стоял у открытого люка самолета, разрезающего воздух на большой высоте, и нужно сделать шаг вперед, и не то чтобы очень страшно (уверял он себя), и не то чтобы он не уверен, что парашют исправен, а просто он не знает, есть ли у него какой-то парашют. «Первый пошел… Второй пошел… Парашюты не забываем», — прошептал себе Русинский.