И это дело стало для него своеобразной стеной, за которой он ничего не видел и не хотел видеть. Его занятие было похоже на добровольную клетку, из-за решётки которой он не мог нормально общаться с друзьями и роднёй. Всё, что он не понимал, он считал глупым, бессмысленным и бесполезным. Тема разговора о его работе была священна и неприкосновенна. Любые отрицательные или обличительные меры в сторону его переусердствования, подвергались злостному опровержению. Сантехника и все вытекающие отсюда мысли стали его религией и философией, положения которых он бережно охранял. Без этого жизнь ему казалась унылой, непонятной и даже страшной. Эти идеи, его работа и постоянные занятия напоминали вино и водку, без которых алкоголик остаётся наедине со своими мыслями, чувствами и совестью. Они были тем моментом, заглушающим внутренние факторы, как моральные, так и нравственные, который позволял жить не задумываясь.
Скрипнула дверь. В прихожей послышался шум. Из неё звуки шагов спешно переместились на кухню. Перестал свистеть закипевший чайник. Затем послышался шорох веника, наверняка смутившего фигуру балахона на полу. Дальше брякнули тарелки с кружками, зашумела струйка воды из осунувшегося крана. Журчание воды стало затихать, и звуки шагов направились в сторону Тараса Афанасьевича. В комнату вошла девушка лет двадцати пяти. Лицом, а именно глазами и губами она была похожа на нашего сокрушённого энтузиаста. В руках она несла большую кружку с водой, и, посмотрев в сторону бывшего инженера-конструктора не то с сожалением, не то с ухмылкой, отправилась поливать цветы.
- Ну что? Так и будешь сидеть весь день? Иди, поешь хоть, - донеслось со стороны горшков с цветами.
-Зачем мне есть... Ты не понимаешь... Всё пропало... - сказал Тарас.
-Да что пропало- то? На другое место, что ли не устроишься?
- Какое другое- то? Какое другое? Сейчас кризис, безработица... Да и делать я больше ничего не умею.
- Ага, не умеешь. Скажи, что не хочешь. Меня же как-то сделал - ехидно отвечала девушка. Это была Аня, дочка Тараса Афанасьевича. Она ещё в 18 лет выпорхнула из дома, вышла замуж и обрела семью. И раз в неделю, а то и в две приходила навестить отца.
- Ты не понимаешь... Ведь пока я работал, у меня всё было. Ну а твоя мама...
- Да что «твоя мама» - грозно перебила Аня, - вы развелись сразу после моего ухода. Ты и раньше ходил как чужой нам. Путал дни рождения с Новым годом, забывал, кто из нас с тобой разговаривает, не обращал на нас никакого внимания. И всё это твоя грёбаная работа, из-за которой ты был похож на слепого.
- Анна! Не смей! Лучше не говори ничего. Ведь если бы я не трудился, я бы не смог вас с твоей матерью содержать. Ты бы ходила в школу без учебников. Да и...- Тарас пытался всеми силами, всеми доводами и тезисами, какие только мог достать из памяти защитить самое святое для него. Да, он развёлся из-за какой-то пустячной ссоры; да, к нему приходила дочь только из жалости. Но он по-прежнему не хотел признавать своих ошибок, и пытался, во что бы то ни стало не дать опорочить его идеал.
- Ну, раз так! То и оставайся... с чем остался. Ноги моей здесь больше не будет. - Заключила дочь.
Оставив кружку на подоконнике с ожившими цветами (Анна тоже не понимала, почему по приходу в свой старый дом, первым делом хотелось заняться именно их подкормкой), она направилась в прихожую. Одевшись и захлопнув дверь, стала быстро спускаться по пахнущему плесенью подъезду.
2
Зачем живут люди? Как порой невыносимо осознавать, что всё построенное когда-нибудь рухнет, но ещё сокрушительнее - рухнет на твоих глазах. И так хочется спрятать подальше от всех в укромное, недоступное для чужих глаз и рук место, зверька, что кличут «Жизнь». Он странный. Каждый по-своему видит и ощущает его присутствие. Ему, вроде, отпущено много, но проживает недолго. Гораздо раньше уходит, чем хотелось бы. Чем мог бы. Но если подружиться с Жизнью, то столько счастливых и ярких моментов с ним можно провести. Через столько событий пройти рука об руку, что в конце, ты, как Форест Гамп скажешь: «Я прожил незряшную жизнь». И она устало, однако искренне и тепло улыбнётся на прощание.