Читать этот опус у меня нет никакого желания, хотя заметка небольшая. Куда интереснее кто и как сфотографировал Демидова?
— Не ознакомитесь? — интересуется он, чуть склонив голову набок и рассматривая меня, как диковинку в цирке.
— Нет, — мотаю головой, — у меня аллергия на статьи в жёлтой прессе.
— У меня, представьте, тоже, — зло говорит Демидов. — А особенно — на такие.
У меня глаза на лоб лезут.
— То есть, вы меня вините, что стали героем этого пасквиля? Я вас заставляла приезжать сюда и заявлять о «праве первой ночи»?
Я вижу, как Демидов подбирается весь. А сквозь бронзовый загар на высокой скуле проступает румянец. Ему что — стыдно?
Демидов опускает глаза и произносит очень тихо:
— Вы правы. Вашей вины в случившемся нет. И хотя я повёл себя не очень корректно по отношению к вам — смею сейчас рассчитывать на вашу помощь.
Вот как мы заговорили! Сама вежливость! А где же «пляшите», «потешьте», «я за тебя заплатил»… Только я теперь не верю и на манипуляции не поведусь. Но узнать, какой именно помощи от меня ждут, не помешает.
— Смотря, в чём она будет заключаться, — уклончиво отвечаю я.
— Вы выйдете за меня замуж? — ошарашивает он.
Я аж закашливаюсь.
— Вам не кажется, что для этого люди должны знать друг друга чуть получше. Конфетно-букетный период там… И вообще, девушка имеет право подумать и отказаться…
Демидов смотрит на меня в упор, видимо, взвешивает то, что собирается сказать:
— Всё это нужно, если люди собираются связать свою жизнь навсегда. У нас же будет фиктивный брак. Для прессы. Достаточно продержаться полгода. А потом мы так же показательно разведёмся. Разумеется, вы получите хорошие отступные…
Горько усмехаюсь:
— Снова покупаете? На нормальные чувства вы не способны… Смелости не хватает — любить девушку, покорять, добиваться…
— Времени, — с неожиданной горечью отвечает он. — Нужно как можно скорее погасить этот скандал в прессе. Он бьёт по репутации, по бизнесу…
— Разве может что-то ударить по торговле золотом? — удивляюсь я.
— Может… Чем выше ты взлетаешь, тем чище должна быть репутация…
— Вам не кажется, — говорю я, — что о репутации следовало думать раньше?
Он шарахает кулаком по столу:
— А ну молчать! Будет всякая пигалица меня учить и морали читать!
Я аж подпрыгиваю на месте и начинаю часто моргать: когда на меня орут — невольно начинаю плакать. От крика и несправедливых упрёков мне всегда больно делается, невыносимо просто.
— И нюни мне здесь не распускай! — всё так же грозно ворчит Демидов. — Отвечай: поможешь или нет?
— Нет! — выпаливаю я.
— Ну что ж, — говорит он, медленно поднимаясь во весь свой огромный рост, — я хотел по-хорошему. Но по-хорошему ты не понимаешь. Будем по-плохому.
Он хватает меня, запрокидывает через локоть и, нависнув, впивается в губы диким злым поцелуем. И одежду при этом комкает, мнёт, тянет. Ткань вот-вот треснет.
А спасения ждать неоткуда.
Мычу ему в губы, ужом вьюсь, кулаками колочу. Только ворог силён, и где мне, слабой пигалице, такого одолеть, побороть? Понимаю, что не высвободиться, что мои попытки лишь сильнее заводят его — ишь, уже не целует, пожирает прям, — и беспомощные слёзы текут по щекам, прожигают дорожки, солят наш поцелуй…
Ведь если он сейчас меня на стол опрокинет и ноги мне раздвинет, я могу хоть на всю администрацию орать, никто не прибежит. Карпыч потом руками разведёт, на социальную несправедливость посетует…
За что мне? За что?
Наверное, сжалилась надо мной всё же Вселенная — Демидов вдруг прерывает свой поцелуй-пожирание. Чуть отстраняется, упирается лбом в мой лоб, дышит тяжело.
— Совсем ты меня с ума свела, — говорит тихо и как-то горестно, — не ведаю, что творю.
А меня всю трясёт, натурально колотит.
— Отпустите, — прошу жалобно.
Но он вместо этого лишь прижимает к себе сильнее, пальцами в волосах путается, нежно-нежно так.
— Не пущу, пока не выслушаешь… Я ведь не такой.
— Какой такой?
— Я не беру женщин силой. — С этими словами он не только меня отпускает, но ещё и отходит подальше, садится вновь на стул, который опасно скрепит под его массой. Ерошит тонкими пальцами золотистые кудри и бормочет, не глядя на меня: — Конечно, ты мне не веришь теперь. И я бы не верил. Но это только с тобой так. Я тебя как на экране монитора увидел — так и пропал. Нырнул в твои глаза зелёные — и как в лесном омуте сгинул. Только о тебе все мысли и были. Поэтому и ввязался в эту пакость с правом первой ночи.