— Ах, сколько патетики! — натурально морщится Демидов. — Но тебе придётся постараться, детка. Ты сама обещала помочь, за язычок никто не тянул.
— Потому что я приняла твои излияния за чистую монету!
Он удивлённо выгибает бровь:
— А разве я хоть в чём-то соврал? Даже то, что наша свадьба будет настоящей, а не фиктивной, — правда. Обстоятельства изменились, и жениться, к сожалению, придётся по-настоящему…
Его слова бьют под дых: ну да, действительно, в чём он соврал? Получается — не в чём. А любовь? Так ведь он мне в ней не клялся и ничего не обещал. Я сама всё придумала. Потому что разве может быть у меня, Саши Урусовой, что-то по-другому?! Нет! У меня только по любви!
Ну что ж, похоже Демидов прав: мне пора спускаться с небес на землю… А там… Как говорит мой любимый дедушка: «Не боись, Санька, и на твоей улице перевернётся КамАЗ с печеньками». А дедушке я верю.
Поэтому гордо вскидываю голову и иду доигрывать счастливую невесту олигарха. Вот только мои глаза пусть не снимают крупным планом: они же — зеркало души. А от души у меня сейчас одни осколки…
Мы долго фотографируемся в лучах заката. То Иван держит меня на руках, а я ерошу ему волосы. То мы нежно целуемся. То — держим солнце в ладонях…
Красивые снимки. Яркие. Эмоциональные.
Самые профессиональные фотографы.
Лучшие стилисты, которые буквально за пару взмахов кисточкой полностью преображают меня.
Я, оказывается, хорошая актриса. Усвоила бабушкины «уроки актерского мастерства». Она ж у меня — сколько себя помнит — в народной самодеятельности. На ней клуб держится, как говорит заведующая. Кого только бабуле за её жизнь играть не пришлось! И ни одного провала! Все роли — на бис! Большой театр много потерял, зато клуб наш обрел настоящую звезду. Так вот, бывало, повздорит бабушка с дедом, уйдёт в клуб злая или в слезах, а там ей какую-нибудь разбитную бабёнку играть, юморить, народ веселить. И играла ведь! Я всё приставала к ней: «Как ты, бабуля? Как?» А она говорила: «Вышла на сцену — забудь, кто ты есть. Живи ролью».
Вот и я сегодня — живу ролью: Саши, которую любят и носят на руках.
Демидов отпускает меня, когда темнеет окончательно.
Вернее, не отпускает — прекращает съёмку.
А мне говорит:
— Идём, провожу.
Фыркаю рассерженной кошкой:
— Сама справлюсь! Чай, в селе. Тут каждая собака и петух друг друга знают.
— Саму не пущу, — холодно говорит он. — Не спорь.
Да уж, права голоса меня лишают бесцеремонно и нагло.
Ну что ж, хочет провожать — пусть. Иду впереди, он плетётся сзади, но в поле зрения держит: затылком ощущаю тяжёлый взгляд.
У калитки неожиданно притягивает к себе и целует по-настоящему, как тогда, в кабинете Карпыча — клеймит, в плен берёт.
Вырываюсь, брыкаюсь и проигрываю вновь. Потому что тело предаёт меня: губы сами раскрываются навстречу, язык касается языка…
Он отрывается от меня с трудом:
— Беги, собирайся, выезжаем на рассвете.
Хлопаю ресницами, не понимаю.
— Куда?
— Как куда? Ко мне домой. С родителями моими будешь знакомиться, к свадьбе готовиться.
И я только теперь до конца осознаю масштаб случившегося: мне придётся покинуть родное село! Я не увижу, как выпишется из больницы дедушка! Не дождусь, когда после летних каникул детвора повалит в обновлённую библиотеку! Не обниму больше бабушку!
Меня вырывают из привычной среды, отделяют корни. А вот выживу ли я — трава без корней — неизвестно. Только спрашивать меня никто не собирается.
А у меня нет сил ни на слёзы, ни на злость.
Молча киваю и, понурив голову, бегу домой.
И вот тут, попав в объятия бабушки, даю волю слезам, а между делом — рассказываю, что устроил Демидов.
— Ах он чёрт окаянный! — ворчит бабушка, приголубливая меня и усаживая на постель. — Ну ты, Сашка, помни главное: бог всё видит и помечает. Не вздумай мстить или козни строить. Это тебя разрушит, а счастья не принесёт.
Плачу, уткнувшись ей в плечо, и становится легче. Бабушка бережно укладывает меня на кровати, накрывает одеялом.
— Поспи, детка, утро вечера мудренее. Глядишь, проснёшься и будешь знать, как себя вести.
— Демидов сказал: собираться…— позёвывая, бормочу я.
— Бедному собраться, Сань, только подпоясаться. Я тебе всё соберу, не волнуйся.
Будет меня бабушка на рассвете, когда Федосей горланит вовсю, возвещая новый день.
У двери комнаты стоит собранной моя дорожная сумка, та, с которой обычно на сессии ездила.
Быстро привожу себя в порядок, накидываю кофточку, так как утра у нас прохладные, подхватываю сумку и выхожу в сени.