Демидов-старший разрезает стейк так зверски, будто разделывает неугодного партнёра по бизнесу. Да уж, настоящая акула! Такому лучше не попадаться.
— Чем занимаются ваши родители, Александра? — спрашивает он, наконец.
Я замираю с вилкой в руке: что тут сказать? Правду? Так меня вышвырнут быстрее, чем Иван успеет что-то сказать в мою защиту, если захочет, конечно.
— Родители Саши погибли, когда она была ещё совсем маленькой, — опережает меня Демидов-младший. — Её воспитывали бабушка и дедушка по материнской линии. Верно я всё запомнил, дорогая?
Иван улыбается мне почти дружески. Что за игру он ведёт? Но сейчас она мне на руку.
— Да, всё верно, — и теперь уже нахожусь с ответом. — Мои бабушка и дедушка занимаются тем, что и все пенсионеры: фермерство, рыбалка, мелкая торговля.
— Это так мило! — тянет Клэр. — Русский деревня! Курица!
— О да, — тянет Иван, лукаво поглядывая на меня, — курицы у них знатные. Особенно, петухи.
Усмехаюсь:
— У Вани вышло не совсем приятное знакомство с Федосеем…
— Кто есть Федосей? — интересуется Клэр.
— Наш петух.
Иван вкратце пересказывает историю, опуская подробности. И обстановка за столом разряжается. Даже Ангелина и та хихикает.
Сзади раздаются аплодисменты.
Я резко оборачиваюсь и почти тону в непроглядной бездне чёрных глаз. Мужчина, что застыл в дверях столовой, привалившись плечом к косяку, буравит меня пронзительным изучающим взглядом.
Он высокий — наверняка, они с Иваном одного роста, — широкоплечий, темноволосый. Черты лица резкие, но по-мужски красивые, яркие, запоминающиеся. Такая красота пугает, в ней есть нечто демоническое. Он одет во всё чёрное. Строгий костюм очень идёт ему, подчёркивая стройность фигуры.
Руки небрежно сложены на груди, красивые губы кривит ехидная ухмылка…
— Что ж вы, родственнички, — произносит он таким тоном, что у меня мурашки по спине бегут, — в гости-то не позвали?Такое событие — брат женится! А я узнаю об этом последний и от чужих людей! А потом мне приходится, как той злой фее, являться незваным…
Сравнение он подобрал удачное, и от этого особенно жуткое.
Глава 8. Злой фей и прочие неприятности
— Артур! Сынок! Что же ты застыл в дверях, как неродной? — от показного радушие Демидова-старшего перекашивает даже меня.
А этот Артур лишь хмыкает и вразвалочку, уверенной походкой сытого хищника, идёт к столу. Свободное место тут только одно — рядом со мной. И я невольно подбираюсь, а хочу и вовсе исчезнуть, потому что он явно не тот человек, рядом с которым хочется находиться.
Артур же, тем временем, усаживается на стул и обдаёт меня запахом своего парфюма — холодновато-терпко-цитрусового — смешанного с запахом дорогого табака. Головокружительный аромат, очень идущий ему.
— Сашенька, — якобы по-отечески начинает Сергей Петрович, — позвольте вам представить ещё одного моего сына — Артур Неклюдин. Вы не смотрите, что сыновья у меня такие непохожие внешне, — видимо, он правильно оценивает мой недоуменный взгляд, которым я окидываю сначала одного, потом другого. — Их родили разные женщины, но вот что удивительно — не только в один год, но и в один день. Так что они у меня — считай близнецы. Между ними царит настоящая братская любовь.
«Близнецы» обмениваются такими испепеляющими взглядами, что в братской любви не остаётся никаких сомнений, ага.
А я — между молотом и наковальней. Между драконом и злым феем. И страшно мне так, что даже дышать тяжело.
А тут ещё и Клэр слишком показательно давится в конце мужней тирады и неприлично для светской дамы закашливается, брызгая на скатерть едой. Демидов бросает на неё сочувствующий взгляд, фальшивый, как и его радушные речи.
Неклюдин осторожно берёт мою руку и подносит к губам.
Вроде бы не делает ничего дурного — вежлив, галантен, изыскан — но меня аж трясёт от леденящего ужаса. А в том месте, где он касается кожи губами наверняка останется ожог.
Почему мужчины этой семьи, даже не причиняя видимого вреда, заставляют рядом с ними чувствовать неудобство и дискомфорт?
Артур задерживает мою ладошку явно дольше, чем того требует этикет. И явно с определённой целью — побесить Ивана. О моих чувствах он не думает, так же, как и его брат.
У них — своя и, судя по всему, давняя война. А я лишь орудие возмездия. Разве у оружия могут быть чувства?
Однако — и с видимой неохотой — он всё-таки отпускает мою руку. И я едва удерживаюсь оттого, чтобы не потрясти ею в воздухе, как делают, обжегшись.
— Иван, — произносит он, и низкий бархатный голос посылает волну неприятных мурашек по моему телу, — где ты взял такой нежный цветочек?