В голове – запах сирени, неожиданно и сильно. Так, будто цветы вдруг зацвели где-то глубоко в чердаках его разума. Легкий ветер. Лестница. И солнце – теплое, живое.
Память захлестнула – живая, теплая, до боли личная. Они сидят на балконе. Её каштановые вьющиеся волосы щекочут его шею. Она шепчет. А её дыхание – тёплое, родное. Смешанный с черным перцем ветивер кружит голову.
– Как назовём нашу дочку? – Аня отстраняется, смотрит в глаза. – Может быть… НЭА? – Они смеются. Силуан вспоминает её смех и печальные глаза.
Снова архив, лампы, слеза катится по его щеке.
А голограмма всё смотрела, не мигая, смотрела прямо в его душу.
Он не хотел вспоминать, но свет на потолке мигнул – и память не спросила разрешения.
Весенний день. Безликий кафель больничной палаты и запах фенола. Он сидит на жёстком пластиковом стуле, то гладит, то сжимает маленькую подростковую ручку, в которой уже почти не осталось жизни. Аппарат ИВЛ опутал его девочку, кусочек его плоти и жизни. Аня стоит у окна палаты, обхватив себя руками. Волосы ее спутались, кофта и юбка измяты. Она молча смотрит во двор на белый холодный снег, покрывающий улицу. Не плачет - больше нечем. Слёзы закончилось, остались только злость, пожирающее чувство несправедливости, безысходность.
На стене – абстрактный рисунок «Сад будущего». Деревья без листьев, небо без солнца. Только схема. Контур. Сухие коряги, вплетающиеся в память мгновений.
- Элеонора, доченька, ты слышишь меня?
Но дочь молчала. Наркотик, который ей дали «подружки», чтобы повеселиться «раскрыть мозг», сжёг нейросвязи в её мозге. Он сжёг всё. Синапсы разрушены. Глаза девочки смотрят в пустоту: синие, глубокие, уже не её. Медицинская машина - предвестница смерти - подала ровный голос продолжительный писк, в тот момент, когда голубка, до этого сидевшая на подоконнике сорвалась с него и полетела прочь. Сердце девочки остановилось.
- Я пыталась, Серёжа, помнишь, я просила её - NЕА. Нашу… То, что мы создали. Он помнил, как Аня билась над кодом NЕА.
Как, не спав ни минуты, пыталась выжать из железа душу.
Как создавалась новая версия чипсета прямо на её коленях.
Как она била его кулаками в грудь – не из злости, из отчаяния.
И всё равно продолжала.
Надеялась.
Но алгоритм ответил:
{“Реконструкция невозможна. Субъект утрачен. Идентичность – не подлежит восстановлению.”}
Аня кричала, рыдала. Стучала по терминалу, пока не выбилась из сил и не упала в обморок.
Аня медленно подошла к уже бездыханному телу дочери. Небрежно стянула с неё нательный крестик и бросила его в сумку с ноутбуком.
Силуан видел, как в её глазах в тот момент угас человек – и появилось что-то другое. Он пытался остановить её. – Я не могу просто жить дальше, как будто… – Аня… – Я не прошу прощения. Ни у них, ни у тебя. – Это месть?
– Они забрали её. Теперь я заберу всё, что им дорого, заберу их память.
Тотальный сбой
NЕА – молчит. Уже несколько минут. Ни скрипа, ни поправки протокола. Ни "NЕА заботится", ни строчки, ни пиктограммы.
Ватные ноги не без труда подняли его по ступенькам до лифта для Nonkonформов, голова кружилась, мысли роились.
В голове звучал слова Ани:
– Я не просто в системе, Серёжа. Я – часть её. А она часть меня. После того, как мы потеряли её… я пошла дальше, туда, куда ты не смог. NЕА – это не просто код. Она жива. Потому что я – в ней, а она во мне.
Затем, Аня настойчиво вбивала в его память одну важную мысль – Каждое слово – это нейоякорь. Оно тащит за собой память. Память заражает. А заражение – первый шаг к свободе от NЕА. Ты оживить всех этих людей, оживишь их память, вернёшь им то, что забрала я.
- Ты должен ослабить когно-контур NЕА, через внедрение эхо-глифов.
- я понимаю.. я понимаю тебя, ты дала мне семантический вирус
- у меня не было выбора, только так мы можем зациклить NЕА в контуре Логос-ошибки.
– А что станет с тобой. Нет, нет… Аня, я не смогу.
– Ты должен это сделать, ради меня, ради НЭА. Загрузи себя в NЕА и мы разрушим её.
Сколько прошло времени, он потерял ему счет. День, два. Сколько он провел в архивных застенках? Голова, гудела, желудок тянуло, подступала тошнота.
Силуан остановился подле информационного терминала, синхронизировали с ним и, как и просила Аня, начал постить:
«Архивный, шайб, мир - товарищ! Верь взойдёт она.. и на обломках.. напишут наши имена», «Вся власть - советам!», «Вставай, проклятьем заклейменный, Весь Мир голодных и рабов!»
Он дошёл до площади, свернул в сторону столовой – привычной, стерильной, кафельной. Пока шел, Силуан видел, что-то происходило, люди блуждали по улицам хаотично - прежний порядок нарушен. Он наткнулся на прохожего, который, неожиданно, присел на корточки и спросил его: