— И теперь они мертвы.
Мэри кивнула.
— Но не забыты. Мы вспоминаем их здесь. — Она украдкой показала рукой вдоль стены. Охрана Понтера — теперь это были агенты ФБР, которых организовал Джок Кригер — не подпускали народ близко к нему, но стены невероятно длинны, и в отдалении кто-то стоял, прислонясь к чёрной поверхности. — Видишь вон того человека? — спросила Мэри. — У него листок бумаги и карандаш, и он переносит на бумагу отпечаток имени кого-то, кого он знал. Ему… ну, в общем, он выглядит на пятьдесят-шестьдесят, так ведь? Вполне возможно, он сам был во Вьетнаме. А имя, которое он копирует, возможно, принадлежит другу, который погиб там.
Понтер и Мэри молча смотрели, как человек заканчивает то, что делал. А потом он свернул листок, положил его в нагрудный карман и начал говорить.
Понтер недоумённо качнул головой. Потом указал на компаньон у себя на левом предплечье.
— Я думал, ваш народ не пользуется коммуникационными имплантами.
— Так и есть, — сказала Мэри.
— Но я не вижу у него никакого внешнего устройства — как вы его называете? — сотового телефона.
— Его нет, — тихо сказала Мэри.
— Но с кем он тогда говорит?
Мери слегка пожала плечами.
— Со товарищем, которого потерял.
— Но он мёртв.
— Да.
— Но ведь нельзя разговаривать с мёртвыми, — сказал Понтер.
Мери снова указала стену; отражение в обсидиановой поверхности повторило её жест.
— Люди считают, что можно. Некоторые утверждают, что здесь чувствуют себя ближе к ним.
— Здесь хранятся останки мёртвых людей?
— Что? Нет, нет.
— Но тогда я…
— Это имена, — сказала Мэри, немного сердясь. — Имена. Здесь их имена, и через эти имена мы вступаем в контакт с теми, кто их носил.
Понтер нахмурился.
— Я… прости, я не хочу показаться тупым. Но ведь это не может быть правдой. Мы — мой народ — устанавливаем взаимоотношения посредством лиц. Есть множество людей, которых я знаю в лицо, но никогда не знал по имени. И, в общем, я устанавливаю взаимоотношения с тобой, но, хотя я и знаю твоё имя, я не могу его правильно произнести даже мысленно. «Мэре» — это лучшее, на что я способен.
— Мы считаем, что в имени есть… — Мэри пожала плечами, сознавая, как смехотворно прозвучит то, что она сейчас скажет, — …некая магия.
— Но вы же не можете общаться с мёртвыми, — не унимался Понтер. Он не упрямился, вовсе нет — он просто не понимал.
Мэри на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с силами — или, подумал Понтер, словно обращаясь к кому-то, кого здесь нет.
— Я знаю, что твой народ не верит в жизнь после смерти.
— «Жизнь после смерти», — повторил Понтер, словно откусывая кусочек мяса на пробу. — Оксюморон.
— Не для нас, — сказала Мэри. Потом, с бо́льшим чувством: — Не для меня. — Она огляделась вокруг. Поначалу Понтеру показалось, что это лишь экстернализация её мыслей: она будто ищет путей объяснить, что чувствует. Но потом её глаза сверкнули, и она пошла вдоль стены. Понтер поспешил за ней.
— Видишь эти цветы? — спросила Мэри.
Он кивнул.
— Конечно.
— Их оставил здесь один из живых для одного из мёртвых. Для кого-то, чьё имя вырезано на этой секции. — Она указала на участок полированного гранита прямо перед собой.
Потом Мэри нагнулась. Цветы — красные розы — были с длинными стеблями, связанными друг с другом нитью. К букету была прикреплена лентой небольшая карточка.
— «Для Вилли», — сказала Мэри, очевидно, прочитав написанное на карточке, — «от любящей сестры».
— Ах, — сказал Понтер, не найдя лучшего ответа.
Мэри прошла дальше. Она подошла к желтовато-коричневому листу бумаги, прислонённому к стене и подняла его.
— «Дорогой Карл», — прочитала она и замолчала, осматривая гранитную панель перед собой. — Это, должно быть, он, — сказала она, протягивая руку и касаясь одной из надписей. — Карл Боуэн. — Она продолжала смотреть на вырезанное в граните имя. — Это тебе, Карл, — произнесла она — по-видимому, от себя лично, поскольку не смотрела на бумагу. Потом она опустила глаза и начала читать вслух с самого начала:
Дорогой Карл,
Я знаю, что должна была прийти раньше. Я хотела. Честно. Но я не знала, как ты воспримешь эту новость. Я знаю, что была твоей первой любовью, и у меня не было больше такого замечательного лета, как лето 66-го. Я думала о тебе каждый день с тех пор, как ты погиб, я плакала и плакала. И я снова плачу сейчас, когда пишу эти слова.