Она по очереди разглаживает то покрывало, то короткий халат, а я представляю на её месте вчерашнюю девицу, которая с помощью Стаса полировала поверхность его стола, и грубо перебиваю, обращаясь к мужу:
— Тебе разве не пора на работу? Или лучше мне перейти в общую палату? По возрасту тут как раз твои предпочтения.
Выдерживаю его темнеющий взгляд и приподнимаю брови, поторапливая с ответом.
— Мы обо всём поговорим, как только ты поправишься. — Спокойная интонация не соответствует пламени в глазах Стаса.
— Значит, никогда. — Я пожимаю плечами. — У меня теперь пожизненная инвалидность, хотя официально она и не присваивается.
Стас порывается что-то сказать, но я дезориентирую его, резко сокращая расстояние между нами. Мы не касаемся друг друга. Однако наши запахи и дыхание смешиваются, нанося воздушные удары обоим. Он не знает, как реагировать на моё приближение, и пытливо молча всматривается в лицо.
— Ты мне душу ампутировал. Думаешь, есть способ пришить её на место, как было? — Плотная пелена застилает глаза. — А тело… — Я отворачиваюсь от Стаса к растерянной медсестричке, смаргиваю непрошенное помутнение и растягиваю губы в подобии ласковой улыбки, чтобы хоть как-то компенсировать своё гадкое поведение по отношению к ни в чём не виноватой девушке. — Давайте побалуем мой организм витаминами, уходом и ничегонеделанием.
— Привезти тебе из дома что-нибудь ещё? — спрашивает Стас, обозначая, что непременно приедет вечером.
Я усаживаюсь на кровати и подаю руку медсестре.
— Дети обещали навестить меня после школы. Если что-то понадобится, я позвоню Артёму. А ты после работы лучше с мальчишками позанимайся. И, Стас, — заставляю себя посмотреть на мужа, который весь подобрался, но внимательно меня слушает. — Проверь замок на двери кабинета. Хотя без стука, наверное, только я заходила? Больше я туда ни ногой, так что совет мимо.
Меня внезапно накрывает другое осознание, от которого я бледнею, судя по причитаниям медсестры о цвете моих щёк.
— Или весь спектакль и был рассчитан исключительно на меня?
— Всё не так, — с досадой отрицает Стас, сжимая кулаки.
— Без шоу нельзя было сказать мне один на один, или кишка вдруг тонка стала?
Я задаю вопрос, а сама всё равно отказываюсь верить, что он мог поступить со мной настолько жестоко.
Его измена уже подлость, на которую я считала Стаса вообще не способным. Подлость, умноженная на жестокость, с его стороны оказывается полностью вне зоны моего понимания.
Неужели я совсем не знаю собственного мужа?..
Стас подходит и присаживается передо мной на корточки. Медсестра отступает в сторону, а он кладёт руки на кровать по обеим сторонам от моих бёдер, не задевая их, и снизу вверх заглядывает в глаза.
— Ал, я мудак, но не конченая тварь.
Я не пытаюсь выбраться из кольца его рук, встречая сосредоточенный взгляд, в котором мечется много-много всего, и выделить что-то одно абсолютно не получается.
— Хотя если бы ты просто мне сказал, первым делом я бы подумала, что ты бредишь. Потом — что шутишь. По-дурацки, но шутишь. Другим бы я просто не поверила и послала бы их куда подальше.
Я вскидываю руки, словно собираюсь стукнуть Стаса по плечам, но опускаю их себе на грудь, как на полочку. После родов из тройки она стала полноценной четвёркой, поэтому полочка является далеко не метафорой в моём случае.
— Знаешь, я так тебе доверяла, что если бы кто-то заморочился и прислал мне фото или видео… твоих левых потрахушек, то их ведь легко обработать, склеить, сфабриковать, поэтому они бы тоже не подействовали. Но я видела всё своими глазами. Или мне показалось?
— Не показалось, — не смеет соврать Стас.
По его лицу проходит судорога, ноздри раздуваются, губы сжимаются в тонкую полоску.
— Жаль… — шепчу я.
Поднимаю правую руку, роняю обратно на грудь.
— Прости, — тихо произносит Стас, наблюдая за моей неприкаянной кистью.
— Прости? — Я повышаю голос. — Тебе не показалось, но прости. — Мои кулаки сжимаются и падают на колени.
— Бей, — требует Стас и словами, и взглядом, отрывая его от моих побелевших пальцев. — Ударь меня, только не сожалей и не плачь больше.