Я хлопаю ресницами, пытаясь осмыслить сказанное им, но мой бедный мозг не в состоянии выстроить никакой связной цепочки, кроме одного звена: грязь, в которой мы плюхаемся и пачкаемся всё больше и больше. Я вцепляюсь в неё как в нечто единственно понятное и проговариваю всю ту тупость, которую больше не собиралась озвучивать:
— Той девочке, которую ты отымел на рабочем столе, есть восемнадцать?
— Есть.
— Значит, на секс с несовершеннолетней тебя не торкнуло. — Лицо Стаса кривится в явном протесте, но я не даю ему возможности выразить его вслух. — Но то, что она тебе в дочери годится, эта грязь пришлась тебе по вкусу, так?
Он рычит что-то невнятное в ответ, вроде бы отрицая, но я отмахиваюсь и продолжаю:
— Встреча в гостинице была бы пошлой, но слишком пресной. Потребовался офис, где буквально за стеной тебя все знают, хотя вроде как никто не ворвётся в кабинет без разрешения, но это всё равно уже острее и грязнее, правда? И я явилась как нельзя кстати. Зачерпнула полное ведро помоев и от души плеснула на всех. Крепко тебя с этого вштырило? Не захлебнулся? Или, наоборот, маловато вышло? Так я же не знала, что мужу надоело быть чистым, а то экстренно нашла бы и привела любовника, и устроились бы мы напротив вас. Зеркально! Он на приставке к столу, а я — на нём, чтобы быть с тобой наравне глаза в глаза.
— Прекрати! — Стас вклинивается в мой набирающий темп монолог. — Не выдумывай полную хрень.
— Хрень?! То, что ты положил на нас свой хрен, вот это хрень. Гадкая такая, мерзкая. Но я, наверное, должна сказать спасибо за то, что ты положил его в презервативе. Или мне тут сразу и на венерические болячки провериться?
Стас скрипит зубами и надвигается на меня. Я торможу его взглядом и на голом адреналине, который шпарит под кожей, заставляю себя подняться с пола. Топаю к кровати, запрещая рукам схватиться за плывущую голову, ставлю под спину подушку и сажусь на твёрдый матрас.
Стас внимательно отслеживает все мои действия и снова опирается о металлическую спинку стула.
— Алла, ты…
— Всё не так поняла, — монотонно заканчиваю фразу, которую, наверное, адресуют если не всем, то многим обманутым жёнам. — Стас, я стала даже не свидетельницей, а полноценной участницей самой хрестоматийной сцены, поэтому просто избавь меня от унизительного оправдания и… твоего издевательского «прости».
— Ты не всё поняла так.
Усмехаюсь, чувствуя, как накатывает слабость и подрагивают ноги.
— А как я поняла? — уточняю, уже не удивляясь абсурдности происходящего.
— Ты решила, что между нами всё кончено, но это не так.
— Белов, я бы посмеялась сейчас, но по горлу дерёт наждачкой. Придётся тебе поверить мне на слово — я оценила твою шутку юмора. Ты мне изменил, но у нас с тобой двое общих и пока что несовершеннолетних детей, так что через них между нами не может быть всё кончено.
— Дело не в наших детях.
Стас присаживается на стул, явно заметив, что мне тяжело задирать голову и смотреть вверх на него.
Я же понимаю, что поспешила ничему больше не удивляться. В моём измученном за прошедшие сутки сердце образуется дыра, которая, я уверена, поглотит его полностью, если Стас подтвердит догадку, пришедшую на ум после его слов, и она вдруг окажется вовсе не безумной.
— Во мне достаточно седативных препаратов и очень мало сил, чтобы расцарапать тебе морду, хотя это не важно, — я несу то, что даётся менее болезненно, не в состоянии озвучить вопрос напрямую. — Можешь больше не беспокоиться, что я на тебя нападу, потому что я не хочу к тебе прикасаться даже случайно.
— Что это значит? — Он выглядит действительно сбитым с толку и явно не собирается облегчать мне задачу.
— Это значит… — Я набираю побольше воздуха в лёгкие и выплёвываю на выдохе: — Что сейчас самое безопасное время рассказать, если у тебя есть дети на стороне.
Стас пялится на меня как на чокнутую. Пожалуй, только сейчас он начинает осознавать масштаб «ошибки», которую совершил.
— У меня нет никаких детей, кроме Артёма и Тимофея, — проговаривает чуть ли не по слогам.
— Хотя бы одна хорошая новость. — Дыра в моём сердце продолжает сквозить, но сокращается в размере. — Нашим детям не грозит раздел наследства и папиного внимания.