— Стас, — тихо обращаюсь к нему чуть ли не по буквам, но твёрдо, как к ребёнку, который ещё не понял, что не получит новую игрушку, как бы он не настаивал. — Не вынуждай меня сомневаться ещё и в твоём уме. К тому же ты вроде всегда честен с собой. Ты всё поменял между нами в одностороннем порядке, когда устроил… несчастный случай. Не стоит теперь идти на попятную. Нельзя отмотать назад и стереть то, что ты уже изменил.
— Не изменил, — категорически не соглашается он. — Ты моя жена. Я тебя люблю. Да, люблю, — повторяет с нахрапом, замечая, что я кривлюсь. — Как бы лживо это ни звучало для тебя сейчас. Ты мой дом, Ал. Мне не нужно никого другого. Это неизменно.
— Тебе не нужно другого постоянного дома. Зато понадобилось пошляться по гостям по чужим домам. Я сейчас всё поняла так?
Мы буравим друг друга тяжёлыми взглядами.
Годы рядом не проходят бесследно, кто бы что ни говорил.
Я вижу, как углубляется залом между бровями Стаса, хотя он старается не хмуриться, как раздуваются крылья его носа, выдавая досаду из-за того, что он никак не может донести то, что имеет в виду. В его глазах мелькает страх, который я считывала всего дважды за нашу жизнь. Первый раз, когда Тим сильно температурил пять дней подряд, а мы гнали друг от друга накатывающее отчаяние. Второй — когда я попала в аварию, потому что какой-то придурок решил проскочить на красный свет. Отделалась тогда парой царапин с синяками и малым по сути испугом, но никогда не забуду, с каким выражением ко мне бежал приехавший через полчаса Стас, ощупывал и целовал то в лоб, то в ладони и не убил виновного водителя лишь потому, что не мог сам загреметь в тюрьму.
Я не знаю, что муж видит в моих глазах сейчас, но страх, который раньше он пытался спрятать или преуменьшить, зримо наполняет его без препятствий.
Он смаргивает, сильно трёт лицо руками и роняет их, упираясь локтями в широко расставленные ноги.
— Сколько ни кручу в голове, что тебе сказать, всё выходит бессмысленным бредом. То, что казалось разумным, когда я думал про себя, вслух звучит абсолютно тупым и неубедительным. Я понимал, что совершу ошибку, если всё-таки это сделаю, но… она будет только моей и не затронет никого из вас. — Стас сжимает кулаки и рвано ведёт плечами, как будто его корёжит изнутри. — Даже мысленно не допускал, что она может стать фатальной.
— Ты прочитал мне лекцию о разных значениях слов в зависимости от контекста, представил градацию ошибок, признался в речевом бессилии и несостоятельности всех твоих аргументов, — перечисляю, всё-таки сползая чуть ниже, чтобы ослабить напряжение в шее. — Я поняла, что не должна была ничего узнать, но я узнала и самым что ни на есть верным способом. Может быть, теперь наконец ты просто расскажешь, что привело нас к финальной точке?
Злюсь на себя за это «нас», но, чёрт возьми, я хочу знать, почему мы здесь оказались, почему он так поступил и почему я ни о чём не догадывалась.
— Нечего рассказывать, Ал. — Стас тоже съезжает ниже по спинке стула, откидываясь назад. — Я ни в кого не влюбился, никем не увлёкся. Просто словил идею фикс.
— Идею фикс, — эхом рикошетит от моих губ, пока организм безуспешно выстраивает нейронные связи там, где у меня сплошная неразбериха и очередной шок. — В восемь лет тебя переклинило на розетках и ты сунул туда палец, чтобы на себе лично испытать удар током. Всемогущее детское бесстрашие, которое не в состоянии оценить возможный плачевный результат. — Я сажусь по-турецки, обхватываю лодыжку в надежде, что если соберу в кучу тело, то и мысли сумею упорядочить. — В пятнадцать ты на спор спрыгнул с городского моста в реку, потому что узнал, что девочка, которая тебе нравилась, считала это чуть ли не подвигом. Безответственный подростковый выпендрёж. — Подвожу следующий итог. — В двадцать семь зациклился доказать, что именно с тобой, новичком в бизнесе без репутации и с посредственным знанием языка, иностранным педантам стоит заключить партнёрский договор, и вызубрил сокращённую версию «Хаоса»[1] с выверенным произношением собранных в нём слов-исключений и сразил потенциальных инвесторов наповал дотошным подходом к делу. Безграничные амбиции рисковой молодости. — Я открываю рот, но звук не идёт, застревая в горле, и мне приходится сильно сглотнуть, прежде чем продолжить. — А в тридцать девять ты вдруг стал сексуально озабоченным. — Развожу руки в стороны. — Прости за заминку, но я никак не могу нащупать обоснование… У нас регулярный и, я думала, разнообразный секс. Нет?.. Тебя настиг пресловутый кризис среднего возраста? Или одолели модные нынче призывы разнообразить нескучной похотью скучную семейную жизнь?