— Пока ты малыш, делающий первые шаги в своём деле, с тобой не считаются и без опаски дают советы. Могут даже облагодетельствовать по мелочи ради галочки мецената. Ты с радостью болтаешься по павильонам, собираешь макулатуру в виде визиток и буклетов. А вечером с такими же, как ты сам, с кем вы одно единое племя, заваливаешься в бар и с воодушевлением просаживаешь там больше, чем можешь себе позволить, но легко оправдываешь всё тем, что тратишь свои бабки, заработанные самостоятельно без чьей-либо помощи. Становишься середняком и думаешь, что попадаешь в следующий круг себе подобных. Действуешь по накатанной, пока не понимаешь, что заблуждаешься. Большинство здесь автономны и все без исключения являются конкурентами. И ты уже присматриваешься, не хватаешь всё подряд, крыжишь официальную программу, выделяя время по конкретным точкам, достаёшь пропуск на неофициальную часть с обслуживанием за столиками, на сцене и не только. Налаживаешь контакты и, если повезёт, заглядываешь одним глазком к асам, до которых жаждешь дорасти и в чей закрытый клуб попасть. Ты оказываешься под общим прицелом, потому что все хотят тебя использовать. Молодняк — чтобы подтянуться, высший эшелон — чтобы заиметь козла отпущения, если дело щекотливое, или толкового управленца, особенно в регионах, которого поднимут наверх и без жалости сольют с потрохами, в случае чего. В середине очень много мишуры. Яркой, доступной, а, по сути, такой же грязной, каким, пусть и частично, становится бизнес, когда разрастается, с серыми схемами и тайной бухгалтерией. С помощью этой мишуры легко манипулировать, так как она нехило заводит и на неё легко ведутся.
— Полгода, — скриплю под стать стакану, который скрипит в моих вспотевших ладонях, но я не выпускаю его, потому что мне нужно за что-то держаться. — Полгода, как тебя торкнуло? Или всё-таки полгода… — заканчиваю, как заядлая мазохистка: — несчастных случаев?
Стас впивается в меня нечитаемым взглядом. Я бы сказала, что он выглядит оскорблённым, если бы из нас двоих он имел на это чувство хотя бы мизерное право.
— Я не соврал про единственный раз, — чеканит, пока его кадык шурует по горлу так, как будто готов располосовать кожу на лоскуты.
— Тебя царицей соблазняли, да не поддался ты тогда, — язвлю, чтобы избавиться от желчи, которой мгновенно переполняюсь. — Только вот мысль об отдельном кабинете засела в яйцах намертво и мозги, похоже без остатка, туда же засосала. Так захотелось попасть в сомнительную элиту, что ты пожертвовал семьёй, лишь бы пройти вступительный шлюшачий тест на мужикость?
Я снова закипаю, но не шевелюсь, просто не отвожу взгляда до тех пор, пока Стас не вперяет свой в стол.
— Вас это никак не должно было коснуться, — снова заявляет муж. — Я правда так считал.
Я беззвучно смеюсь одними губами и хочу, чтобы стакан в моих руках треснул и переключил меня на другую боль, которую точно можно вытерпеть и купировать.
— Ты серьёзно вообще не задумывался о последствиях? Ты, кто всегда всё проверяет и перепроверяет. Что ты вынашивал полгода, Стас?
— Что в этой бешено будоражащей грязи такого, что заставляет серьёзных и спокойных людей, которые смешно шутят с детьми и с желанием приносят жёнам кофе, врываться иногда на почти порно-пробы.
— Выяснил?
— Да.
— И что же?
— Иллюзия контроля, что ты можешь вертеть жизнь, как хочешь. — Стас расцепляет пальцы и бьёт кулаком в кулак. — А в итоге, она вертит тебя, перетирая через мелкозернистые жернова.
Я ставлю измученный стакан на стол и задаю ещё один вопрос:
— Надеюсь, она не из сотрудниц?
Стас бледнеет. Я опять уверена, что его обижают мои слова, пусть и заслуженно.
— Нет, конечно. Она из эскорта. — Предугадывая, что я могу уточнить, откуда он про них знает, если изменил мне всего раз, сразу добавляет: — С ними несложно связаться, а за плату придёт кто угодно в любом образе. — Я не спрашиваю, но он договаривает: — Что касается кабинета… Всё та же иллюзия контроля. Моя территория. Шумоизоляция. Весь офис на обеде. Никто не войдёт без приглашения…