— Никогда не замечал за тобой склонности к подобной театральщине, — огрызается он и, я уверена, желваки на его лице ходят ходуном.
— Я тоже многого за тобой не замечала. Выходит, здесь мы квиты.
— Алла Михайловна, — обращается ко мне врач, — ваше состояние стабилизировано. Вам нужно пройти обследование, сдать…
— Отвезите меня в больницу, — прерываю его на середине предложения.
Он мне что-то отвечает, но я не вникаю. У меня на первом месте другие задачи.
Побороть слабость и принять сидячее положение.
Заставить себя встать, несмотря на головокружение.
Затормозить мужа, который порывается взять меня под локоть.
Я смотрю на его предательские руки и приказываю им:
— Не трогай.
Стас игнорирует мою просьбу, но едва его пальцы задевают меня, я начинаю кричать. С криком мой сорванный голос не справляется, но ужасный хрип, который его заменяет, пугает всех.
— Станислав Львович, я провожу Аллу Михалну. — Врач встаёт между мной и мужем, ловит мой, наверняка, безумный взгляд и спокойно предлагает опереться на его руку, что я и делаю. — Может, лучше каталку? Вам не стоит сейчас передвигаться самостоятельно.
— Заберите, пожалуйста, мою сумку.
— Я всё привезу, — отрезает Стас.
Я же цепляюсь за внимательные глаза над голубой маской и повторяю:
— Пожалуйста, заберите мою сумку.
Фельдшер, я с запозданием понимаю, что передо мной фельдшер скорой помощи, кивает, помогает мне присесть обратно на диван и принимает сумку, которую ему передаёт Стас.
Я рассматриваю свои ноги в тонких телесных колготках. Нахожу взглядом как попало брошенные туфли. Видимо, Стас меня разул и вызвал скорую. Наш семейный врач и близкий друг уехал на конференцию в другой город, иначе муж позвонил бы ему.
Может, и позвонил… Без разницы.
— Можно мне попить?
— Да, конечно.
Передо мной появляется полный стакан воды, поданный рукой в перчатке. С тихой благодарностью принимаю его и маленькими глотками пью прохладную воду, которая всё равно обжигает содранное горло.
Я никогда так не орала. Даже когда рожала детей, не говоря о том, что вообще очень редко повышаю голос. Обоих мальчишек я родила сама безо всякой анестезии. Кряхтела, ругалась, стонала, но не орала.
Озираюсь, как будто мои децибелы могли повредить стёкла или мебель. Натыкаюсь на наблюдающего за мной мужа. Он стоит недалеко от дивана, скрестив руки на груди. На нём надета уже белая рубашка.
— Переоделся, — обозначаю и осматриваю стол. — Его тоже уже успел сменить или сохранишь на память? — Стас стискивает челюсти, оставляя мой вопрос без комментариев, но я их и не жду. Похлопываю по дивану и добавляю: — А этого друга сожги. Я-то проверюсь на кожные инфекции, но на нём теперь моё лежачее проклятие. На всякий случай исключи неловкий момент внезапного падения с севера на юг, а то ещё подкосит не вовремя, и опозоришься.
— Хватит, — психует он, но его прерывает шуршание колёсиков и металлический грохот.
— Вот и моя коробчонка прибыла! — восклицаю, но голос мерзко хрустит, карябая бедные связки.
Я медленно поднимаюсь, оставляя стакан на сидушке. Он падает и скатывается к спинке. За ним размазывается влажный след пролившейся воды.
Мне всё равно.
Стас приближается, но больше не проявляет инициативы меня коснуться.
Медсестра придерживает изголовье. Фельдшер помогает мне устроиться на каталке. Мы выезжаем в приёмную. Я закрываю глаза и цепляюсь за сумку.
Меня облепляет натянутая тишина, невнятные шепотки и десятки взглядов. Возможно, сочувствующих, жалеющих, презрительных, торжествующих или насмешливых.