Тех, кто всё знает.
Тех, кто догадывается.
Тех, кто действительно по-человечески волнуется.
Не буду проверять. Мне нужно продержаться до грузового лифта и пережить прокат до машины скорой помощи.
— У вас мало работы? — раздаётся вопрос Стаса, который сгущает царящую вокруг атмосферу ещё сильнее.
Он идёт за каталкой. Мой образцово-показательный муж, верный в болезни и неверный в здравии, который разлучил нас намного хуже, чем та самая смерть из брачной клятвы.
Глава 3
Меня везут в дежурную больницу.
Стасу хватает ума не ютиться рядом со мной в скорой, но я уверена, что он едет по пятам, нарушая любые правила, которые становятся препятствием на его пути.
Уверена.
Какое, однако же, значимое слово. Я безусловно уверена, что, когда откроется дверь, он будет за ней, хотя сомневаюсь в столь многом.
Я по-прежнему уверена в нём и по-новому ему не верю.
Очень странное ощущение, которое никак не сходится в общей точке. От него нарастает головная боль и давит в груди. Я дышу ртом, и медсестра принимается снимать какие-то показания.
Я вдруг не к месту думаю, что если сейчас умру, то это будет самым нелепым концом всему. На моём надгробии напишут: «Скончалась, потому что застукала мужа с любовницей. Неудачница». Последней картинкой в моём мозгу останется чужая круглая голая попа, в которую впечатан пах Стаса. Он сам с облегчением забудет уродливую финальную истерику, которую я учинила под занавес, а детям скажут, что их маму настиг ранний инсульт.
Плохое кино.
Бездарная постановка.
Моя жизнь.
Мне становится так жалко себя, что слёзы сами катятся из-под опущенных век. Медсестра бормочет неловкие слова утешения и просит водителя прибавить газу. Я лежу, плачу с закрытыми глазами и не чувствую в себе сил даже на то, чтобы стереть мокрые дорожки на висках, которые неприятно устремляются прямо в уши и на шею.
Меня выкатывают наружу. Я щурюсь из-за яркого света.
Апрель нынче необычайно солнечный. С присущим ему юношеским напором он заливает прозрачным тёплым золотом и наряжает в нежную зелень всё вокруг.
Надо мной нависает тень. Я отворачиваюсь, понимая, что глупо продолжаю беззвучно плакать.
— Ал, где болит? — Стас старается держать ровный тон, но я давно знаю своего мужа и слышу, как в его речи сквозят забота и самый настоящий страх.
— Везде, — проговариваю одними губами, но он считывает мой ответ и переключается на больничный персонал.
Меня перевозят из кабинета в кабинет. В каждом я повторяю, что мне тридцать восемь лет, аллергий не имеется, как и хронических заболеваний, я не беременна, не кормящая мать, в обмороки обычно не падаю, и так далее, и тому подобное.
Наконец меня размещают в отдельной палате. Не знаю, сколько Белов за неё заплатил, но в ней пахнет натуральным лимоном, на стуле притулилась моя сумка, а на тумбе в стеклянной вазе стоит нескромный букет белых тюльпанов.
Дома я часто режу лимон на дольки и как естественный освежитель расставляю в плоских блюдцах на подоконниках по всей квартире. Стас об этом прекрасно знает, как и о том, какие у меня любимые цветы.
Я горько усмехаюсь, перекатываясь на высокую кровать с приподнятым подголовником.
Я безумно устала. Мне хочется попить, помыться, переодеться, намазать бальзамом потрескавшиеся губы, уснуть и спать долго-долго.
Но больше всего я хочу побыть одна.
Оказывается, я произношу главное желание вслух, так как санитарка, которая суетится вокруг меня, лепечет, что ещё обязательно надо поставить капельницу.
Словно ей на подмогу в палату заходят пожилой мужчина в белом халате и Стас.
Похоже, исчерпав запас вежливости в прошлой жизни, я просто выдаю без приветствий или вступлений, положенных по этикету:
— Могу я побыть одна хотя бы час?
— Можете, — подтверждает врач и жестом требует тишины от других. — Вас сейчас подключат к системе и не потревожат целых полтора часа. Если вам самой что-то понадобится, — он выжидательно смотрит на меня.
Я молча скашиваю глаза на кнопку вызова, которую мне уже трижды показали. Мужчина удовлетворённо кивает и уводит моего явно недовольного мужа обратно в коридор.