Состояние дурное. Голова лёгкая и как будто немного пьяная, руки и ноги, наоборот, тяжёлые, в желудке пустота, а в горле и во рту — сухая пустыня. Я медленно присаживаюсь, откидывая тонкое одеяло, которым была накрыта, и прижимаю руку к центру груди.
Стас сразу же поворачивается в мою сторону. Сердце под ладонью ведёт себя очень странно. Оно как будто икает с большими паузами и начинает всхлипывать при пересечении наших с мужем взглядов.
Я отвожу свой к тумбе, на которой под тюльпанами стоят две бутылочки с водой. Кровать опустили, пока я спала, поэтому мне не грозит грохнуться с неё, когда я подхватываю одну из них за горлышко.
Пытаюсь открутить крышку, но пальцы проскальзывают. Стас подходит, забирает у меня бутылку и открывает её одним уверенным движением. Молча возвращает, предусмотрительно не задевая меня. Я также молча принимаю воду и пью.
— Как ты себя чувствуешь? — интересуется он, как только я заканчиваю.
Мне хочется презрительно фыркнуть, закатив глаза, или окатить мужа ядовитой иронией, но я всего лишь бесцветно отвечаю, что лучше не бывает, и соскальзываю с кровати на пол. Меня ведёт, ноги ватные, сердце целенаправленно пытается пробиться сквозь рёбра, но я упрямо направляюсь ко второй двери в палате, за которой надеюсь найти туалет и, возможно, душевую.
Стас обгоняет меня, открывает дверь и подаёт пакет.
— Вещи, чтобы переодеться.
Я не смотрю на мужа. Беру пакет, переступаю порог и тяну дверь за собой, но Стас её придерживает.
— Алла, не закрывайся. Не стоит назло мне расшибаться, если вдруг станет плохо.
Я пялюсь на голубую плитку на стене и продолжаю тянуть дверь, но Стас её не отпускает.
— Нечему расшибаться, — отвечаю, чтобы он наконец отстал. — Все ошмётки от меня раскиданы по твоему кабинету. Чтобы не терять здесь времени, можешь поехать и собрать их в мусорный пакет.
От Стаса шарашит разрядами высоковольтного напряжения, но дверь приходит в движение. Щёлкает язычок ручки. Я оседаю на холодный пол и, как жалкая, никчёмная идиотка, снова тихо плачу.
Во мне совсем не осталось звуков. Даже неугомонное сердце бьётся бесшумно.
Слёз так много, что я реально начинаю опасаться превратиться в усохшую мумию. Тру глаза, чтобы чётче видеть. Осторожно поднимаюсь. Страхую себя, опираясь о край раковины по очереди то одной, то другой рукой, и раздеваюсь.
Долго не могу настроить температуру воды. Она ошпаривает то кипятком, то ледяными струями. Когда наконец удаётся наладить тёплый напор, я не испытываю от него никакого облегчения. Всё тело зажато в едином спазме, кожа слишком чувствительна. Даже мелкие капли, попадая на неё, причиняют боль.
Тем не менее я стою под душем, пока дверь не открывается вместе с вопросом Стаса:
— Всё нормально?
Я обнимаю себя за плечи, прячась от него. Мутная прозрачная шторка позволяет нам видеть силуэты друг друга. Муж выходит, а я думаю, как у него хватает наглости задавать мне эти обычные вопросы, которые призваны показывать беспокойство, желание помочь, сберечь и защитить. Чем он может мне помочь, если несколько часов назад сам же смертельно ранил?
Я выключаю воду, которую больше не в силах терпеть. Вытираюсь насухо и наматываю на волосы больничное, побитое временем, махровое полотенце. Достаю из пакета вещи и сразу надеваю любимые пушистые тапочки. За ними следует бельё, футболка, носки и спортивный костюм с объёмной кофтой.
На дне обнаруживается расчёска, зубная щётка с пастой и крем для рук, который я щедро выдавливаю на ладонь. Втираю в кожу. Им же увлажняю губы и массажными движениями наношу на лицо. На ощупь веки и нос припухли. Я не пытаюсь рассмотреть себя в запотевшем зеркале над раковиной. Присаживаюсь на крышку унитаза и тщательно размазываю остатки крема по запястьям.
Похоже, провожу за этим занятием ещё больше времени, чем потратила на душ, но я не хочу выходить. Пусть это будет малодушием и бессмысленным откладыванием неизбежного. Я чувствую себя настолько непривычно опустошённой и уязвимой, что мне нужно ещё несколько минут для…
Я не знаю для чего. Просто нужно.
Стягиваю полотенце и пальцами взбиваю подсохшие волосы. Без фена и специальных средств они беспорядочно рассыпаются по плечам, завиваясь крупными спиралями, которые Стасу нравится распрямлять, резко отпускать и смеяться над тем, как свободные пряди вновь собираются в задорные пружинки.