Вот и теперь я пыталась найти ту мордку — то приближая лицо к ковру, то отъезжая взглядом далеко в сторону. Сашенька начала злиться и довольно грубо подвинула ко мне тарелку с бутербродами.
— Давай поговорим, — сказала она. Мама деликатно вышла из комнаты.
— О чем?
— Глашка, я не хочу с тобой ссориться, понимаешь? Даже Алеша меня простил, ну неужели ты не сможешь?
Взгляд узких, как мелкие рыбки, зеленых глаз казался раненым, беззащитным. Мы не виделись недолго, но за это время сестрицына талия укрылась под кругленьким животиком — наверное, он рос с каждым днем, как луна. Сашенька была теперь так явственно беременна и так зримо уязвима в этом своем состоянии, что я не могла сердиться на нее. Тем более легкомысленное коварство сестры ей же и вышло боком (точнее, животиком): она носила дитя от не любимого и даже не уважаемого ею человека. Мне же не было теперь почти никакого дела до этого персонажа, он затерялся в свете сияния, расточаемого депутатом Зубовым.
Чувствуя, как я подаюсь, Сашенька начала заполнять словами буквально каждую клеточку воздуха — она без устали трещала об Алешиных успехах и что, если УЗИ не врет, через четыре месяца у мамы появится внук.
На этих словах мама вернулась в комнату — скорее всего она высиживала на кухне время, как яйцо. Убедившись, что обе дочери вновь стали сестрами, мама притащила в комнату бутыль домашней наливки и разлила по крошечным рюмкам густую жидкость, напоминающую что вкусом, что видом перебродившее варенье.
— Тебе тоже можно немножко, — сказала мама Сашеньке, прикрывшей свою рюмку ладонью. — Давайте, девоньки, выпьем за нашу семью!
Мы послушно подняли вверх рюмки. Мама выпила наливку залпом и размякла, как любой непривычный к алкоголю человек. После второй рюмки она принялась хихикать, после третьей пробил час откровений.
Считается, что с возрастом люди умнеют. Кто резко, кто плавно, но умнеют почти все. Отсюда родом удивления, что, дескать, ах, она так юна и так умна — вопреки молодости неким чудом ей удается связно мыслить и следовать логике в рассуждениях.
Я никогда не удивляюсь разуму молодых людей и, более того, считаю годы между восемнадцатью и двадцатью пятью возрастом самого продуктивного мышления. Конечно, если речь идет о нормальном человеке, а не о подзаборном наркомане или девушке из вещевых рядов. Нормальный человек в эту пору жизни учится в институте или самообразовывается иным методом и получает замечательный ежедневный массаж мозгов, в результате которого ум находится в разогретом состоянии, в непрестанной активности. Ум не простаивает без дела и почти каждую минуту готов к бою. Разумеется, юным не хватает банального опыта, десятка патериковых историй, недостает терпения и цинизма — но когда все это наконец поступает в распоряжение повзрослевшего ума, счастливый обладатель с легкостью подменяет мозговую активность этими удобными эрзацами. С годами, в отсутствие тренировок, некогда гибкий ум заплывает мутным жирком стереотипов, укрывается пеленой лени и работает в половину от прежней силы. Усредненный ум среди зрелых и старых людей встречается куда чаще, чем среди молодежи (если бы я составляла список самых ненавистных мне слов, то «молодежь» возглавила бы его с большим отрывом). Впрочем, когда человек с возрастом не утрачивает интереса к постоянной смене жизненных картин, к новому опыту, к исследованию неизвестных доселе вещей, он вполне может личным примером опровергнуть мои сомнительные выкладки.
Не хочу сказать, будто мама сильно оглупела с годами — гак говорить не пристало хотя бы потому, что речь идет о моей маме. Но видит Бог, она говорила глупости с частотой, какую я не успевала отслеживать.
Новое чувство неловкости за собственную мать оказалось довольно грузным для души. Моя икона в детстве, мама на глазах превращалась в женщину, смотреть на которую было больно и странно. Как будто икону повернули лицом к стене.