— Ага! — заликовала я. — Деньжат с вас за эти сокровища души просят немерено, так ведь?
— Надо же оплачивать аренду, — сказала мама, разворачивая очередную «моншерку». — И сборники «строк» издавать тоже денег стоит.
— Ладно, Аглая, не хочешь — не ходи! — наконец разозлилась Сашенька. — Только, пожалуйста, не оскорбляй Марианну Степановну, как ты сделала с вишнуитами!
— Ты начала читать газеты?
— Мне Алеша рассказал. Что с тобой, Глаша? Раньше ты никогда не была такой злюкой! Ну что эти бедные вишнуиты сделали плохого тебе лично? Разве им нельзя верить в собственное божество? Слава Богу, у нас в стране есть право свободного выбора!
— Действительно, слава Богу!
— Не передергивай! — Мама хлопнула ладонью по столу. — Если ты не веришь в высший разум Космоса и Дитя Луны, это не значит, что у тебя есть право оскорблять наши чувства!
— Да никого я не оскорбляю! Верьте хоть в Деда Мороза, только не надо меня грузить своими дебильными стишками!
Тут мама заплакала, и мне стало стыдно.
Если ей помогает вся эта чушь, значит, она имеет право на существование, так ведь? По крайней мере «Космея» кажется довольно безобидной в сравнении с теми же вишнуитами.
Сашенька, наливая маме очередную рюмочку, добавила:
— Знаешь, Глаша, все зависит от твоего личного отношения — ведь при желании можно и вечернюю прическу обозвать волосистой частью головы.
Меня смутила детская восторженность, с которой мама и Сашенька говорили о мадам Марианне, и я согласилась встретиться с ними назавтра у входа все в тот же ДК железнодорожников. Там «Космея» оккупировала Малый зал для систематических занятий.
Довольная Сашенька дождалась Алешиной немецкой колесницы и помчалась домой, чмокнув меня в нос: я успела поймать запах теплой малины. И молока.
— Больше никаких антисектантских заметок! — Вера наконец взялась за мое религиозное воспитание. — Поняла меня? Подавай благожелательно, как интересную информацию. Просто еще одна сторона жизни. Всегда помни — ты работаешь на городскую газету!
Я кивала, дивясь изменениям микроклимата — Афанасьева не просто смирилась с моим существованием в мире журналистики, но даже, кажется, собралась выковать из меня достойную рабочую единицу.
Вчера Вера светилась от счастья, сбежав на встречу с неким Алексеем Александровичем. Сегодня она казалась крайне деловитой и с порога сообщила — будет отсутствовать до вечера. Выдавая наставления, Вера поминутно рассматривала себя в настенное зеркало — причем смотрела не с одобрением, как это обычно бывает у молодых симпатичных женщин, а так, словно бы удивлялась своему лицу, словно бы видела его впервые.
Мой поход в «Космею» Вера восприняла прохладно, но обещала оставить под него полторы сотни строк.
— Сниматься такие не любят, но ты пиши, потом подберем фотографию. Только не делай репортаж — не хватало, чтобы нас обвиняли в пропаганде оккультизма.
— А это оккультизм? — испугалась я, пока Вера в сотый раз прильнула к зеркалу. Устало подняла бровь и сказала, что, разумеется, оккультизм. Но это не имеет абсолютно никакого значения.
Когда начальница выходила из кабинета, волоча за собой немаленькую спортивную сумку, я спросила — не знает ли она, как позвонить депутату Зубову. Вера махнула рукой:
— Возьмешь в моем справочнике.
Там было целых два номера — рабочий и домашний.
— Приемная депутата Зубова, — откликнулся молодой, почти мальчишеский голос, и я, заикаясь, назвала свою фамилию. Голос попросил «минуточку», но куда раньше этого срока в трубке появился чарующий рокоток Антиноя Николаевича:
— Что случилось, дорогая?
Я судорожно рассказала о своих новостях, но Зубов только зевнул в ответ.
— А у вас как дела? — отчаянно спросила я: в зевке улавливались прощальные нотки.
— Сегодня — не поверишь! — выкакал крест.
— Кто? — испугалась я.
— Глупый вопрос! В этом городе крест выкакать может всего один человек, и ты разговариваешь с ним прямо сейчас! Теперь я точно убедился в своей избранности. Я потом подарю тебе фотографию.
Из трубки понеслась автоматная очередь коротких гудков, настенные часы показывали половину третьего.
Космос ждал меня.
Глаза 24. Старые знакомые
Как ни старалась Вера вести себя в епархии так, чтобы опровергнуть все эти поговорки про чужой монастырь и про вора, на котором горит шапка, все равно отличилась, засадив дверью в лоб кому-то из братьев по одежде. От неожиданности выдав звонкое женское «ой!», Вера прикрыла рот рукой и снова напугалась жесткости накладной бороды — осточертевшей ей к тому времени до смерти. Пристукнутый дверью батюшка оказался все тем же назойливым соседом — делать нечего этому Никодиму, кроме как караулить ряженую Веру. Журналистка попыталась прошмыгнуть мимо, да только отец Никодим, хоть был с виду изящного телосложения, крепко прихватил Веру за рукав: