— Антиной Николаевич, вы же верующий человек, — упрекнула я депутата. — Я слышала, вы даже ходите в храм, верно?
Зубов потемнел лицом и выкинул скрепку в урну. Я тут же решила вытащить ее оттуда и сохранить.
— Ты много знаешь, дорогая. При этом ты не знаешь ничего. Как человек, максимально удаленный от духовных поисков, несмотря на все твои трогательные истории о танатофобии, ты заслуживаешь доверия с моей стороны.
Депутат придвинулся ближе — не ко мне, к столу.
— Думала ли ты, дорогая, что будешь вот так запросто беседовать с богом?
Я громко засмеялась, чтобы Зубов не подумал, будто я не поняла его шутку.
— Тут не над чем смеяться, дорогая, ты опять выстрелила мимо. Какая жалость! — Зубов говорил таким ледяным голосом, словно его продержали несколько часов в холодильнике. К счастью, депутат прицельно настроился на монолог и не стал отказываться от него только потому, что я выдала неверную реакцию.
— Я давно хотел стать богом, дорогая. Когда ты будешь писать мою биографию, можешь использовать такой оборот: «Он бредил этим с самого детства». Сейчас я куда ближе к своей мечте, потому что народ наш, который я с переменным успехом представляю в законодательной власти, так наскучался по иконам, что готов пойти за любой мало-мальски харизматической личностью. Вспомни, дорогая, Кашпировского. Чем тебе не бог? Если выбирать между ним и той сумасшедшей украинкой в белых простынях, то мне больше нравится Кашпировский. Хотя украинка тоже молодец…
Зубов одобрительно почесал висок.
— Нет ничего проще, чем стать богом в современных условиях — надо обладать харизмой, сочинить звучное имя и тщательно проработать генеральную линию учения. Быть богом, дорогая, куда интереснее, чем быть депутатом.
Вот теперь я вполне естественным образом развеселилась. Надо же, как сгущаются вокруг меня тени религий! Даже Зубов, оказывается, не просто Зубов…
— Подожди хохотать, дорогая, — сурово одернул меня златокудрый бог. — Дело куда серьезнее, чем тебе кажется. Не думай, будто я пал жертвой иерусалимского синдрома, лучше скажи, любишь ли ты деньги?
Я лихорадочно копалась в памяти, пытаясь вспомнить хоть слово об иерусалимском синдроме. Пустые полки, виноватый взгляд хранителя. О, Зубов, есть ли в мире хотя бы одна вещь, неизвестная тебе?
— Любишь ли ты деньги так, как я их люблю? — нараспев, по-доронински продекламировал Зубов. — Большие деньги, дорогая, очень большие! Нет ничего лучше больших денег, поверь старому и опытному человеку.
На старого и опытного он совершенно не вытягивал. Я так и сказала, а Зубов польщенно ухмыльнулся — он по-женски любил комплименты.
— Ты знаешь, дорогая, что я богат. Если честно, я очень богат, но нет предела моей страстной любви. К деньгам. Видишь, я искренне могу признаться в своих грехах — и это очень по-христиански. Но о христианстве мы поговорим чуточку позже.
В голубых глазах что-то щелкнуло, словно бы вместо меня Зубов увидел лекционный зал, заполненный людьми — сидящими тихо, как на групповом фотоснимке.
— Можешь особо подчеркнуть в биографии — депутат Зубов никогда не лгал, — разглагольствовал Антиной Николаевич. — Если за окном темнела ночь, он называл ее ночью. В полнолуние говорил о полной луне, в новолуние — о месяце. Я никогда не лгу, у меня так заведено. И о себе я тоже лгать не стану. Я на самом деле бог, дорогая. Вернее, у меня имеется куда больше оснований к этому, чем у прочих. Я умен? О да. Я красив? Ты сама видишь. Я способен принести жертву ради идеи? Разумеется. Меня любят? Еще как, дорогая, многим людям за всю их жалкую жизнь не пригрезится подобная любовь. Таких людей, как я, очень мало, и, значит, мне не следует стыдиться своего превосходства: не надо лицемерить, прикрываться скромностью, как католики прикрываются руками при молитве.
Создавать свою партию — дело нужное и прибыльное, но куда более прибыльное и нужное дело — создать свою религию. Личную, где все будет так, как нужно мне.
Вдруг я заметила красноватые прожилки в глазах депутата — изветвленные, будто маленькие молнии в грозовом небе.
— Скажи, дорогая, ты знаешь, что такое оргазм? Не думай, что меня занимает твоя сексуальная жизнь, просто скажи, знаешь или нет?
Тут я обиделась — не потому что меня оскорбила смелость поставленного вопроса, а потому что Зубов так явно отказывался признать во мне женщину. Я обиделась, но решила придержать эту обиду до времени, потому что знала: стоит остановиться, устав на пути, как выяснится — до цели оставалось несколько шагов. Поэтому я вежливо ответила: