— Разберетесь с этим? — спросил Илья Андреевич уже на самом выходе, застыв в просительной позе, отшлифованной в советские времена.
Вера Ильи Андреевича Кожухова в печатное слово и всемогущество Веры Афанасьевой была поистине безграничной.
За время работы в газете Вера выработала у себя чутье к разным сенсациям и сразу поняла — решением Синода все не кончится. Очевидно, публику готовили к новым откровениям, и Вера предчувствовала взрыв. Разговоры о владыке не стихали, но скандал на время переместился внутрь церкви — Артем несколько раз проговаривался, что обстановка стала невозможно тяжелая и многие батюшки собираются покидать епархию.
Мирской Николаевск временно позабыл о церковных скандалах, народ вначале долго отмечал новогодние праздники, а теперь готовился принять на себя очередную волну — новомодный Святой Валентин, День защитника отечества, Восьмое марта… За время, прожитое с Артемом, Вера привыкла не отмечать эти праздники и не обижаться за отсутствие подарков. Да и не нужны были Вере подарки…
Артем с каждым днем уходил все дальше от нее и одновременно с этим неуклюже пытался склеить разбитую семейную чашку. Бедный, бедный Артем — как же били по глазам его старания, как заботливо вел он себя с Верой и каким холодом веяло от его заботливости! Веру не обманешь: за самым внимательным жестом она видела этот холод и страдала от него словно лютой зимой — впрочем, зима и так была лютая, полсотни лет, вспоминали, не было в Николаевске таких морозов. Даже щедрости Алексея Александровича не хватало, чтобы залечить нанесенную Вере рану — ножевое, проникающее ранение в область души, в область любви…
Алексей Александрович, однако, не спешил появляться, и телефоны его молчали как убитые. Вера позвонила ему сразу после ухода вечернего гостя — ведь портрет игумена Гурия заказчик рисовал исключительно в светлых и радостных красках. Не говоря о том, соображала Вера, укладывая трубку на рычаги, что Алексей Александрович вполне мог оказаться тем спонсором-искусителем, на которого жаловался прихожанин. А что? Совпадало имя, и внешность была узнаваема. Забавное коленце!
Вера так разволновалась, что не смогла больше работать тем вечером — чего с ней в принципе никогда не случалось: она с легкостью писала, даже будучи нездоровой — работа исцеляла лучше лекарств. Но сейчас будто маленький барьер выставили между Верой и листом бумаги — поэтому журналистка сдала кабинет под сигнализацию и прислушивалась к постанываниям лифта.
За целый день бездействия машина промерзла и покрылась тоненьким морозным налетом, равномерно выкрасившим стекла и зеркала. Веру это даже обрадовало — совершая методичные движения щеткой, ей было легче думать.
Что могло так смутить ее, ведь она крайне редко сомневалась и никогда не мучилась, застигнутая перед выбором?
…У Веры имелись собственные убеждения, внутренние запреты или, если угодно, принципы. Она никогда не сверяла их с общепринятыми, к примеру, евангельскими заповедями, но знала точно, что можно делать, а чего делать категорически нельзя. К примеру, когда они с Артемом шли к венцу, Вера уже не была невинной: так получилось, и она никогда не жалела о коротком опыте, который случился у нее сразу после школьного выпускного. Артем был девственником и даже не сомневался в том, что невеста от него в этом отличается. Внутренние принципы, те самые законы, по которым жила Вера, не разрешили ей обмануть будущего священника, не разрешили обмануть его ожиданий, и она обманула его с чисто женским тщанием в другом. А вот изменять Артему или скрывать от него свои похождения она бы не стала: это унизительно в отличие от прошлого — сверженного и позабытого. Так рассуждала Вера, привычно маскируя мелкой ложью несоответствия и недоговоренности, проникающие в любую семью с целеустремленностью тараканов и свойственной им же самым волей к жизни.
По-настоящему Вера остерегалась только двух вещей — несправедливости и крупной лжи. Она никогда не смогла бы оболгать невинного человека — ни за какие деньги! Сомнения потому и мучили ее всерьез, что Вера впервые задумалась: вдруг Артем прав и владыка невиновен? Вдруг это она, вместе с богатыми новорусами, продажным, как получается, игуменом и сотней обманутых прихожан, выстроила вокруг епископа стену зловонной лжи?
Вера ожесточенно соскребала снег с багажника. Плевать она хотела на сан Сергия, хватило бы и того, что он просто невиновен — как человек любой сословной принадлежности. Оклеветать — легче легкого, тем более монаха, который закрыт для посторонних глаз, а значит — особенно уязвим.