…Наша земля была огромным кладбищем, люди мерли гроздьями в любые времена. Каннибализм, жертвоприношения, войны, эпидемии, войны, войны, войны…
Покойников поначалу боялись, пытались задобрить — лишь бы не вздумал возвращаться. В рот — монету, ноги вперед (чтобы забыл дорогу), елочные лапы темными стрелами лежат на снегу — утрамбованные следы истыканы мелкими иглами: покойник исколет ноги и пойдет себе обратно, в могилу. Уважение к мертвым пришло позднее — и теперь им строили мавзолеи, пирамиды, надгробия, останкам поклонялись как святыне. Мрачные склепы. Фамильные кладбища. Братские могилы. Захоронения военных лет, где в одной могиле утрамбованы кости разных армий. Морги. Крематории. Кресты на высоких скалах. Венки на верстовых столбах. Никто не знает точного местонахождения могилы Моцарта. Данте Габриэль Россетти захоронил в гробу возлюбленной свои стихи, но через несколько лет эксгумировал могилу — чтобы достать рукопись. Тракль отравился опиумом в Кракове. Молодогвардейцы принимали пулю в лицо.
Теперь надо было искать обратную дорогу.
Геракл спустился в подземное царство за женой Адмета, а Орфей так и не отвоевал свою Эвридику. Зато вернулся Лазарь и нашел вторую смерть — в Ларнаке. Пережившие клиническую смерть говорят о видении одного и того же коридора, воронки, узкого тоннеля, в конце которого сияет непереносимо яркий свет. Я знала, что мой тоннель ждет меня — узкий, в размер замочной скважины. Через такую скважину девочка Глаша подглядывала за двоюродной бабушкой.
Во рту скопилась вязкая, противная слюна — я отвела глаза от смертельных плясок. Как раз вовремя, чтобы открыть дверь — звонок пел свою арию.
Сашенька была очень довольна нынешним походом, говорила, что у нее колоссальный прорыв.
— Я говорила с Ними, представляешь?
Она быстро закрылась в комнатке с книжечкой.
Алеши все еще не было.
В принципе не еще, а уже, просто мы пока не знали, что именно этим вечером за нашим Алешей пришла смерть. Она была в неприметном костюме, в перчатках. Смерть сидела за рулем скромного автомобиля, в руке у нее торчал пистолет с глушителем. Алеша выходил из офиса, застегивая куртку на ходу. Две маленькие дырочки в груди и одна — в голове: смерть очень старалась сделать все по-быстрому, потому что в тот вечер у нее было много других важных дел.
Отпевали Лапочкина в храме при психбольнице, на бывшей Макарьевской усадьбе. Так решила Лидия Михайловна, Алешина мама.
Пока вся наша семья тряслась в джипе Валеры Соломатина, Алешиного бывшего теперь уже партнера по «Амариллису», я вспоминала наше историческое пьянство, в ходе которого Лапочкин формулировал взгляды на религию. Кажется, он собирался вступить в ряды протестантов?..
К православию Алеша точно не тяготел, но Лидия Михайловна сказала: «Раз сына окрестили в детстве — значит, будет все по обряду».
Петрушку оставили с нашей мамой, чтобы сестра смогла «спокойно проводить мужа», как выразилась неизбежная Бугрова, будто Сашенька провожала его на работу или в командировку.
Всегда сложно пережить чужую смерть, а теперь, когда умер близкий и — чего уж там! — хороший человек… Сашенька сидела на переднем сиденье, скрытая высоким кожаным «подшейником». Я не знала, не могла знать и даже догадываться о том, что она теперь чувствует. В подземном царстве моих самых низких мыслей червяком ползла мысль, что Сашенька не слишком горюет о застреленном супруге: впрочем, она могла просто не показывать свою скорбь.
Храм стоял рядышком с больничным корпусом, и по дорожкам гуляли психи — вышли погреться на зимнем солнышке. Многие с виду — люди как люди, только под куртками длинные халаты цвета затхлой ветоши… Дальше, за соснами, виднелся край вольера, обнесенного рабицей; там, как объяснил мне шепотом Валера, гуляли буйные. Сейчас в этом вольере-загоне стояла невысокая женщина: она вцепилась пальцами в проволочные отверстия-ромбики и монотонно выкрикивала: