Вспомните пророчество преподобного Серафима Саровского: «Господь открыл мне, что будет время, когда архиереи земли Русской и прочие духовные лица уклонятся от Православия во всей его чистоте, и за то гнев Божий поразит их. Три дня стоял я, просил Господа помиловать их и просил лучше лишить меня, убогого Серафима, Царствия Небесного, нежели наказать их. Но Господь не преклонился на просьбу убогого Серафима и сказал, что не помилует их, ибо будут учить учением и заповедям человеческим, сердца же их будут далеки от Меня».
Глава 37. Наследство
Петрушка получил нотариально заверенное право звать меня мамой: теперь этот маленький человек, в неделю лишившийся обоих родителей, занял главный трон в моей жизни.
Прежде меня нисколько не интересовали дети. Многие мои ровесницы давно обзавелись потомством, разместив семейные гены в крохотных существах. Мать соученицы однажды заманила меня в гости, так хотелось похвастаться недавно родившей дочкой. Та одной рукой удерживала младенца на весу, другой приподнимала левую грудь, чтобы ребенку было удобнее сосать. Интимная сцена вызвала раздражение: зачем мне знать, как выглядит раздутая грудь одноклассницы, к которой намертво прирос младенец — я не успела понять, мальчик или девочка. Некрасивый, в мелких красных пятнышках ребенок сосал грудь так яростно, что глаза у него закатывались, а халат матери намок от молока — оно просачивалось наружу бесформенным пятном, как если бы сарафан надели поверх мокрого купальника. Я не умилялась, а поскорее сбежала — в мир без детей.
Я думала, что не хочу стать матерью. И ошиблась — как обычно.
…Сашенькины похороны сильно растянулись во времени — так растягиваются свадьбы, призванные приветить всю родню. Прах выдали не сразу, и половину бывших на кремации людей смыло в будничную жизнь. Даже отец не дождался: Лариса Семеновна объясняла по телефону, что «ему прихватило сердце». Тяжеленькая урна, выданная мне под роспись, не имела к сестре никакого отношения — в ней могло находиться что угодно. Урну я везла домой троллейбусом, в пластиковом пакете с Моной Лизой.
В письме Сашенька просила развеять ее прах рядом с могилой мужа, она не поленилась прописать этот завет отдельной строчкой. Все, что касалось ее похорон, было описано очень четко, даже судьба Петрушки не дождалась настолько подробных распоряжений.
Завещания у сестры не имелось, а вот Лапочкин свое составил. Квартиру, автомобиль «БМВ», банковские счета в Люксембурге и Цюрихе Алеша завещал жене Александре и сыну Петру. На книжные тайники документ даже не намекал.
Носастая матерая юристка долго крутила листы завещания: мне казалось, она хочет свернуть из них самолетик, да и выпустить на волю из открытого окна. Наконец юристка разлепила губы и молвила, что я становлюсь официальной Петрушкиной опекуншей, а также распорядительницей унаследованного ребенком имущества. «Имейте в виду, гражданочка, после таких людей остаются приличные долги», — предупредила юристка, выцарапывая из пачки сигарету.
Встречаться с юристкой мне пришлось едва ли не сразу после похорон — мама опасалась претензий со стороны Лидии Михайловны и всячески торопила оформление наследства. Это была рядовая инерция — мама подталкивала меня, а маму, в свою очередь, толкала Бугрова, желавшая угоститься наследным пирогом. Увы, мадам была беспредельно жадной и дурела от близости чужих денег так, как форель дуреет от запаха красной икры.
Что до Алешиной мамы, то она не выказала никаких дурных качеств. По завещанию Лапочкина ей отходила немаленькая сумма денег, а я, поразмыслив, отдала ей «БМВ». Петрушке автомобиль был покамест ни к чему, я же никогда в жизни не поменяю беззаботное пассажирское кресло на каторгу за рулем. Единственное, с чем заспорила Лидия Михайловна, — это с Сашенькиным желанием развеяться по воздуху.
— Я понимаю, мы должны уважить смертную волю. — Она выдавала каждое слово, как мелкую монету в кассе. — Но если они в жизни лежали вместе, пусть и после будут рядом. — Лидия Михайловна расплакалась: — Куда же, Глаша, я буду к ней приходить? И так схоронили неотпетую!
Я крепко обняла эту чужую тетку.
…Рядышком с Алешиной могилой вырыли еще одну яму: туда легла урна, и ее быстро, словно стыдясь, закидали землей — мама почти не плакала, и только Лидия Михайловна старалась за обеих. Я держала ее под руку, Лидия Михайловна сильно вспотела, и ладони мои долго пахли ее потом.